Това Рубман (Перельштейн)
1912 – 2006
В 1912 году на Волыни, в маленьком местечке Купель, родилась девочка по имени Това. В начале прошлого столетия в Украине было множество подобных местечек, населенных в основном евреями. Нацистская оккупация стерла с лица земли большую их часть – вместе с жителями. Но в памяти Товы ее родная Купель всегда оставалась живой и цветущей…
Она выросла в традиционной еврейской семье. Дедушка был кантором в синагоге, человеком религиозным и консервативным: всякие перемены были ему чужды. Отец, будучи сионистом, в молодости грезил о переселении в Эрец-Исраэль, но со временем его мечта будто растворилась в повседневных хлопотах.
А вот Това твердо вознамерилась воплотить ее в жизнь. В 1929 году, в семнадцать, она вступила в ряды подпольного сионистского движения «Ха-Шомер ха-Цаир» («Юный страж»). Поначалу ее не хотели принимать из-за маленького роста – Това выглядела моложе своих лет – но настойчивость и решимость девушки убедили старших соратников.
Целью «Ха-Шомер ха-Цаир» было создание в Палестине нового общества, основанного на принципах социализма. Члены движения создавали группы «ахшара» (подготовки), где еврейская молодежь занималась спортом, приучалась к физическому (особенно земледельческому) труду, чтобы быть готовыми к жизни в Эрец-Исраэль.
Руководящий центр советского отделения «Ха-Шомер ха-Цаир» находился в Москве и назывался «Гдуд» («Батальон»). Ячейки в городах и местечках посылали туда своих самых преданных и надежных представителей. В 1932 году купельская ячейка решила, что Това подходит под эти критерии, и отправила ее в Москву. Своим домашним она сказала, что едет учиться.
Счастью девушки не было предела. Поездка в Москву казалась ей удивительным приключением, сердце переполняла гордость за оказанное доверие. Но дорога туда оказалась далека от романтики. Впервые в жизни она увидела железную дорогу. Пути были забиты, составов не хватало, и она долго сидела на маленькой станции Войтовцы, прежде чем смогла попасть на поезд. Шум и столпотворение, люди с узлами и чемоданами, которые буквально штурмовали вагоны и висели на подножках – все это ее ошеломило. Вместе с другими собратьями по несчастью, не сумевшими пробраться в комфортабельный пассажирский вагон, она вскарабкалась на крышу товарного вагона, груженого углем. В Москву Това приехала вся черная, запорошенная угольной пылью. Когда она вошла в трамвай, женщины шарахнулись от нее: торчавшие из ее старенького фанерного чемодана гвозди грозили порвать их шелковые чулки. Това не видела их реакции – сама она во все глаза разглядывала эти самые чулки, неслыханную роскошь для девушки из крохотного местечка.
На вокзале Тову встретил член центрального комитета «Ха-Шомер ха-Цаир» по кличке Йосеф (Борис Гинзбург). В целях конспирации он неоднократно менял свое имя. Это был веселый, жизнерадостный парень, в котором никто не заподозрил бы подпольщика. Он отвез ее в коммуну на станцию Одинцово, где жили другие «шомрим» (стражи).
Каждому члену движения было дано задание овладеть рабочей специальностью. Това поступила на курсы токарей при авиационном заводе. Вечерами в коммуну приезжали товарищи из центра. Они читали лекции о сионизме, письма из Палестины, от ссыльных и от «шомрим», оставшихся в местечках.
Однажды Йосеф вызвал Тову с срочной новостью. Ее товарищ Гриша Сигаль оставил в камере хранения на вокзале посылку на ее имя. В ней были важные материалы для соратников в Украине. Тове предстояло отправиться на вокзал и попытаться получить ее. Риск был велик, о чем Йосеф честно предупредил девушку. Но Това согласилась.
При получении посылки сотрудники вокзала были с ней удивительно вежливыми. В сердце девушки закралось подозрение… Плохое предчувствие не обмануло ее. Вскоре появились двое – в штатском, крепкого телосложения и с каменными лицами. Они попросили Тову «пройти с ними». Так произошел первый в ее жизни арест.
По дороге на Лубянку Това беспокойно озиралась. Конвойный мрачно пошутил: «Не бойся, еще не было случая, чтобы из этой машины кто-то выпал». Она вспомнит эти слова в 1935-м, когда узнает о гибели одного из свидетелей по делу Кирова, который «выпал» из милицейской машины и разбился… А пока с этого солнечного октябрьского дня, который она будет вспоминать всю жизнь, начался ее тернистый путь длиной в десятилетия...
Лубянка запомнилась допросами: они часто тянулись далеко за полночь и казались поистине бесконечными. Двое следователей пытались вынудить ее рассказать, чья это посылка. Това твердила одно: «Мой двоюродный брат Гриша Рубман отправил ее на мое имя, но я не знаю, что находится в ней: ведь вы не дали мне ее получить».
Однажды под утро один из чекистов, теряя терпение, сорвался на крик: «Упрямая, глупая девчонка! Для тебя арест – всего лишь игра. Знай же: это на всю жизнь! В первый раз ты получишь ссылку, во второй – одиночное заключение. Потом исправительный лагерь, потом еще раз ссылку – и, когда состаришься, ни один гражданин не пустит тебя в свой дом. Дети на улице будут бросать в тебя камни и кричать: «Вон идет старая сумасшедшая контрреволюционерка!». Так и умрешь под забором».
Отважная девушка в ответ лишь расхохоталась: впереди была вся жизнь, и подобное «предсказание» показалось ей абсурдом. Тове было всего девятнадцать, она лишь недавно приехала в большой город, и даже арест и допросы вызывали в ней больше любопытства, чем страха. Тогда она и подумать не могла, что слова следователя станут почти пророческими…
Сначала ее поместили в общую камеру Бутырской тюрьмы, где она познакомилась с уголовницами и даже выучила блатной жаргон. Воровки называли ее «шухер» («проказница») за веселый нрав. Затем перевели в отдельную камеру для политических заключенных – с гробовой тишиной, прикованной мебелью и надзирательницей, заглядывающей в «волчок» каждые пятнадцать минут. Особое совещание при НКВД приговорило девушку к трем годам ссылки в Ташкент.
Из Москвы Тову отправили этапом в столыпинских вагонах. Первой остановкой стал город Сызрань. В местной пересыльной тюрьме свирепствовал тиф. Трупы умерших лежали вместе с живыми узниками в общих камерах – начальство скрывало эпидемию. Днем соседство с мертвыми еще можно было вынести, но ночью, когда двери закрывались и камеры погружались во тьму, становилось отчаянно страшно…
Из Сызрани осужденных отправили в Алма-Ату. В конце февраля 1933 года они прибыли туда замерзшие, голодные, без единой копейки. Сердобольная вахтерша молодежного общежития сжалилась над Товой и ее подругой Маней Штереншис, пустив их переночевать. Смертельно уставшие, девушки заснули прямо на полу у печки. После ледяных вагонов и жуткой сызранской тюрьмы теплое, чистое помещение показалось им сущим раем. Увы – сменщица оказалась куда суровее и прогнала их без малейшего сожаления, будто бродячих собак.
На следующий день, в субботу, они пошли к местной синагоге, но здание оказалось закрыто. Поздним вечером старый еврей привел их к дому раввина. Тот открыл дверь, поприветствовал традиционным «брухим ха-баим!» («благословенны пришедшие!») и впустил в дом. Дав приют «контрреволюционеркам», он и его родные рисковали свободой. Девушек накормили, чем смогли: картофелем в мундире, чаем и хлебом.
Весной 1933 года Тову доставили на место ссылки – в Ташкент. Там она жила коммуной с другими ссыльными сионистами. Безработица, скудное питание, изнурительный труд подсобной рабочей на строительстве завода автомобильных шин… Това получала девятьсот граммов хлеба в день, работала босиком – обувь развалилась, и ноги вскоре покрылись язвами от цемента и строительного раствора.
Впрочем, посреди тяжелых будней нашлось место и радостным моментам. В Ташкенте Това повстречала друзей и соратников. Среди них были Авраам Гальперин, который стал их идейным наставником, и Йоэль Ратнер – «Юлик» – умелый организатор, журналист, блестящий оратор и спортсмен. Во многом благодаря их усилиям образовался своего рода сионистский клуб. Его участники собирались по вечерам и обсуждали сионизм, литературу, международное положение. Начитанные и образованные, участники «клуба» уже тогда подозревали, что рано или поздно пришедший к власти в Германии Гитлер развяжет большую войну. Не меньшую тревогу вызывала и сталинская диктатура, безжалостно подавлявшая любое инакомыслие. Впрочем, ко внутренней опасности они – в основном, уже опытные сионисты, – как будто бы привыкли.
В конце 1935 года, когда срок ташкентской ссылки истек, Това вернулась на Украину. Сначала она поселилась в Проскурове (ныне Хмельницкий), где жили родители Мани Штереншис. В родное местечко Купель въезд ей был запрещен – она считалась политически неблагонадежной. Това устроилась на работу счетоводом – сначала в Курске, позже в Белгороде.
В обоих городах она нашла соратников по сионистскому движению. В Курске Това какое-то время жила на квартире у Малки Эсриг и ее мужа Нухима (Нусика) Бергера. Там же она познакомилась с Гилелем Каплинским и его другом Менделем (Меником) Бейлиным – членами правого крыла «Ха-Шомер ха-Цаир», бывшими деятелями московского центра организации. Сионистский «кружок» Белгорода составляли Аарон Шапира (он прошел все круги ада советской системы «перевоспитания»: три года политизолятора, а затем долгие годы ссылки в городе Фрунзе и других местах), Фаня Соколовская, Шмуэль Ман, Сарра Тиборовская-Морозова и Нахум (Нема) Сток. Все они оказались здесь после арестов и ссылок, отказывались принимать советскую власть и мечтали когда-нибудь оказаться в Эрец-Исраэль…
Внешне жизнь Товы налаживалась: она работала и параллельно училась на рабфаке. Но безжалостная репрессивная машина не отпускала своих жертв так просто…
В это время Сталин берет курс на ужесточение террора. В стране искусственно нагнетается атмосфера страха и подозрительности, повсюду ищут «вредителей» и «врагов народа». Становится ясно: о «недобитых» в двадцатые годы сионистах власть тоже не забудет. В декабре 1936 года Тову арестовали прямо на рабочем месте. За арестом последовали обыски – дома и на работе. И вновь – бесконечные допросы…
На этот раз обвинение было более серьезным. Ей инкриминировали статьи 58-10 и 58-11 УК РСФСР – «антисоветская агитация и пропаганда» и «участие в контрреволюционной организации». В камере Това объявила голодовку – но это не помогло. Особое совещание при НКВД вынесло приговор: пять лет исправительно-трудовых лагерей на Колыме.
Дорога туда выдалась изнурительной: сначала месяц по железной дороге, этап Курск – Москва – Владивосток. Заключенные ехали в тесных, переполненных вагонах, без нормальной еды и чистой воды. После – неделя в трюме парохода «Джурма», следовавшего на Колыму через Охотское море. Здесь к жажде, голоду, тесноте и духоте добавилась морская болезнь. Некоторые из собратьев Товы по несчастью так и не пережили этого пути…
По прибытии на Колыму Тову определили на лесоповал – одну из самых тяжелых работ. Заключенные валили лес в условиях вечной мерзлоты и экстремальных морозов без соответствующей суровому климату одежды, часто впроголодь. Това обморозила ноги, тяжело болела. Казалось, еще чуть-чуть – и она не выдержит…
Спасением стал перевод на конебазу. Работа возничего оказалась менее изнурительной, и она смогла хотя бы немного восстановить силы. Девушке достался маленький, с виду неказистый конь по кличке Артемка. Другие работники не хотели его брать, а некоторые даже издевались, награждая тумаками. Оттого Артемка поначалу казался злым, не хотел подпускать ее к себе. Но Това была с ним ласковой, терпеливой – и подопечный оттаял.
Вскоре они стали настоящими друзьями, Артемка понимал ее с полуслова. Девушка сшила ему попону для защиты от насекомых, в которой тот казался еще смешнее. «В моей с ним судьбе было что-то общее: мы оба были маленького роста, люди считали нас слабыми и нередко выказывали к нам пренебрежение», – вспоминала Това. Но внешнее впечатление было обманчиво: конь и его хозяйка отличались завидной выносливостью, упрямством и любовью к жизни.
В бараке для «контрреволюционеров» Това сблизилась с известной эсеркой Екатериной Олицкой. Та была намного старше и опытнее, прошла через аресты и ссылки еще до революции. Ее поддержка и мудрые советы помогли Тове не сломаться, сохранить человеческое достоинство в поистине нечеловеческих условиях.
В июне 1942 года Това вышла на свободу из лагеря – но вырваться из мрачного Колымского края не получилось. Ей дали статус вольного поселенца и отправили в местный поселок Ягодное, обязав оставаться там до особого распоряжения НКВД.
На Колыме Това вышла замуж за Моше Перельштейна – польского еврея, который тоже прошел через лагеря. В 1943 году у них родились сыновья-близнецы – крохотные, недоношенные малютки. У Товы не было молока, а достать его не получилось… Вскоре малыши умерли. Страшная потеря – самая тяжелая в ее жизни.
Год спустя на свет появился сын Иосиф. Его рождение придало Тове сил, помогло выбраться из тяжелейшей депрессии. В 1947 году Перельштейнам наконец разрешили выехать с Колымы –помогла врачебная справка об авитаминозе у Иосифа, в которой содержалась настоятельная рекомендация срочно сменить климат на более мягкий.
Они переехали на родину Моше, в Пинск, – тихий, уютный городок на юге Белоруссии. Здесь у пары родился второй сын, Борух. Жизнь вновь налаживалась – казалось, после бесчисленных испытаний наступила долгожданная передышка.
В 1948 году, когда в СССР развернулась кампания по борьбе с «космополитизмом», Перельштейны решили подать заявление на выезд в Польшу – у Моше там были родственники. Едва они оформили документы, как Тову арестовали – Боруху тогда исполнилось всего три месяца. Началось следствие. Тову обвинили в том, что она, будучи «политически неблагонадежной», попыталась покинуть СССР нелегальным путем. Ее держали в тюрьме полгода вместе с грудным ребенком. Камера была переполнена, условий для младенца не было никаких… Особое совещание при МГБ вынесло приговор: ссылка в Сибирь.
В 1949 году начался новый этап – на этот раз с девятимесячным Борухом на руках. Их везли в товарных вагонах по маршруту Пинск – Москва – Новосибирск. Вновь холод, антисанитария, отсутствие нормальной еды… Как матери удалось оградить малыша от тягот этого страшного пути?..
По прибытии Тову отправили в Чумаково – глухую сибирскую деревню, отрезанную от остального мира. Первое время было очень трудно. Надежда забрезжила, когда к Тове приехали муж с Иосифом. Моше купил дом с небольшим хозяйством, и вместе они наладили в этих суровых условиях более-менее нормальный быт.
В 1951 году Тову неожиданно вызвали в местное отделение МГБ. Там ее под расписку ознакомили с Указом Особого совещания о пожизненной ссылке для тех, кто отсидел в исправительно-трудовых лагерях пять и более лет. Для таких, как она, вводился особенно суровый режим: четырежды в день (!) – отметка в МГБ, запрет удаляться от места ссылки больше, чем на три километра.
Это был страшный удар. Казалось, она останется здесь навсегда…
Но Това не сдалась. Она работала в местном хозяйстве, растила с мужем детей. Дом Перельштейнов стал местом встречи для других ссыльных – там они делились не только продуктами, но и историями своей жизни и опытом борьбы, не давали друг другу пасть духом.
Това сохранила верность своим идеалам, оставаясь убежденной сионисткой. Где-то в самом потаенном уголке ее сердца теплилась заветная мечта – когда-нибудь увидеть Эрец-Исраэль…
Со смертью Сталина в Стране Советов начались перемены. Реабилитацию эпохи оттепели можно назвать «стыдливой» – она не затронула и десятой доли жертв сталинского режима, а вся правда о его преступлениях еще долго замалчивалась. Тем не менее на свободу из тюрем и лагерей вышли сотни тысяч заключенных. В 1955-м, после семи лет ссылки, Тове наконец разрешили покинуть Чумаково. А два года спустя случилось то, о чем Перельштейны так долго мечтали: они наконец получили разрешение на выезд из СССР – и в этот раз на их пути не оказалось препятствий.
В 1957 году Това ступила на землю Израиля. За плечами были три ареста, тюрьмы, Колыма, сибирская ссылка, смерть детей, болезни, голод… Но она не сломалась. Напротив, она была полна сил и желания строить новую жизнь. Това работала, воспитывала детей, участвовала в жизни местной общины. Женщина была счастлива – наконец-то она могла жить среди своих, не скрывая свою идентичность.
И все же Това не могла просто забыть о пережитом в СССР – как о кошмарном сне, о чем-то, что случилось совсем не с ней. В ее сердце все еще звучали голоса ее друзей по организации, песни шомрим, крики надзирателей, плач умирающих детей. Ее обмороженные ноги помнили холод Колымы, а на щеке горела пощечина следователя. Не забывала она и о родных купельчанах, уничтоженных нацистами в годы оккупации. Ее воспоминания вылились в книгу «Помни о них, Сион», изданную в 2003 году в Иерусалиме. Это пронзительные строки, рассказ от первого лица, с болью о пережитом и любовью к близким, друзьям и соратникам.
В 1995 году Тове присвоили почетный знак Еврейского агентства (Сохнута) за активную деятельность в сионистском движении и звание узника Сиона. Она с гордостью носила эту награду и считала ее не только признанием своих заслуг, но и данью памяти всем ее товарищам, которым так и не посчастливилось увидеть Эрец-Исраэль…
Това Перельштейн (Рубман) дожила до глубокой старости. Она увидела, как выросли ее дети и внуки, как Израиль стал сильным и процветающим государством. Она оставила после себя не только книгу, но и память в сердцах всех, кому знакома ее история. Ее жизнь – пример несгибаемой воли, мужества и верности своим идеалам.
16.08.2026
Михаил Кривицкий
Библиография и источники
Перельштейн (Рубман) Това. Помни о них, Сион. Иерусалим. 2003.
Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; Сост. Г. В. Костырченко. М. 2005.
Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М. 2003.
Gilboa J. The Black Years of Soviet Jewry. 1939–1953. Boston. 1971.
Gitelman Z. Y. A Century of Ambivalence: The Jews of Russia and the Soviet Union, 1881 to the Present. Bloomington. 2001.
Golden P. O Powerful Western Star!: American Jews, Russian Jews and the Final Battle of the Cold War. Jerusalem. 2012.
Jews in the Soviet Union: A History: In 6 Vols. / G. Estraikh, D. Engel (eds.). N. Y. 2022–2025.
Pinkus B. The Jews of the Soviet Union: The History of a National Minority. Cambridge. 1988.
Ro’i Y. The Struggle for Soviet Jewish Emigration, 1948–1967. Cambridge. 1991.
Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton. 2004.
The Jews in Soviet Russia since 1917. Oxford – London – N. Y. 1978.
