Мендель и Лейвик Шнеерсон
1864(?) – 1939 , 1889 – 1943
Катерина Малахова
8 марта 1939 года в городе Чернигове были арестованы дядя и племянник – Мендель Лейвикович Шнеерсон (по документам – 1864 года рождения), и Лейвик Абрамович Шнеерсон (1889 г. р.). Мендель Лейвикович был раввином последней действующей синагоги Чернигова; Лейвик Абрамович – шойхет, птицебойщик Союзутиля. «Мой почтенный отец и наставник, рав Менахем-Мендл, блаженной памяти, был арестован большевиками, да сотрется их имя, в Чернигове, вечером праздника Пурим, в 1939 году», – напишет позже сын Менделя Лейвиковича. «Ночью 8 марта 1939 г. раздался стук. Проснулись родители и открыли двери. Вошли несколько человек со словами: “Оружие на стол!”» – напишет дочь Лейвика Абрамовича.
У обоих прошли обыски. В доме у Лейвика Абрамовича на ул. Шильмана изъят паспорт, несколько почтовых открыток и фотографий, адресная книжка и три «религиозные книги». Дома остались жена Хая Самуиловна и двое детей – семнадцатилетний Авраам и дочь Мария, школьница пятнадцати лет.
При обыске у Менделя Лейвиковича по ул. Чехова изъяли целый список вещей, среди которых – долларовые купюры (13 долларов), обширная переписка на еврейском языке с Палестиной, почтовые конверты из Данцига, корочки денежных переводов, талес, тфилин, табакерка, библиотека («117 религиозных книг») и «листья пальмы». Ждать его осталась жена Феня Израилевна. Четверо взрослых детей уже жили своими семьями – кто в Челябинске, кто в Польше, а кто и в Париже.
Обвинение предъявлено по статьям 54-10 ч.2 (антисоветская пропаганда и агитация) и 54-11 (участие в контрреволюционной организации). Вместе с дядей и племянником Шнеерсонами взяли еще двоих: Гавриила Шлемовича Когана, шамеса черниговской синагоги, и Самуила Бороховича Шульмана, резника.
Допросы длились до конца августа 1939 года (8 раз допрашивали Менделя Шнеерсона и 14 раз – Лейвика Шнеерсона). Дело завершилось приговором ОСО: пять лет ссылки в Казахстан. Мендель Лейвикович Шнеерсон до Казахстана не дожил: умер при пересылке в Харькове. Лейвик Абрамович Шнеерсон умер в ссылке 12 марта 1943 г.: по всей видимости, работая сторожем, замерз на посту.
О судьбе этих двух людей до недавнего времени не было известно почти ничего. Но сегодня нам о них рассказывает дело Р.8840-3-9761 и 9762 ДАЧО: том с официальными документами следствия и еще один – с протоколами допросов.
Дочь Лейвика Абрамовича Шнеерсона, Марголия Львовна (Мария Лейвиковна) Шнеерсон, дожившая до возрождения еврейской общины в Чернигове, опубликовала воспоминания о своем отце. Ее борьба за реабилитацию Лейвика Абрамовича, а также ход следствия подробно описаны в статье историка и главы еврейской общины Чернигова Семена Бельмана «В списке реабилитированных не значится». В 2020-2021 годах этим делом занимался Борух Горин; краткая выдержка из дела опубликована им в онлайн-альбоме «Харугей Мальхут» («Убиенные Царством») и позже переведена на иврит.
За этим делом стоят не только две человеческие судьбы – но и, шире, история заката традиционной еврейской жизни в Украине. Дело об аресте Менделя Лейвиковича Шнеерсона и Лейвика Абрамовича Шнеерсона оказывается «черниговским кусочком» большой мозаики – истории преследования еврейской религиозной жизни органами НКВД в годы Большого Террора. Вся картина еще не собрана; лишь внимательное чтение подобных дел позволяет рассмотреть ее в полноте.
У этого дела есть еще одна уникальная особенность – общая фамилия жертв. Черниговские раввин Мендель Лейвикович и шойхет Лейвик Абрамович принадлежат к семье Шнеерсон – семье потомков Шнеура Залмана из Ляд, основателя хасидизма Хабад. Влияние Шнеерсонов, цадиков династии Любавич (магистрального направления хасидизма Хабад) в XIX веке охватывало значительную часть черты оседлости (включая украинское Левобережье и Херсонщину), а в XX веке стало глобальным явлением, распространившись на весь еврейский мир – от СССР до США и Израиля.
В отличие от многих других хасидских направлений, с приходом советской власти постепенно сдавшихся под давлением репрессий, Шестой Любавичский Ребе, Йосеф Ицхак Шнеерсон, и его последователи в 1920-1930-х годах организовали настоящее подполье – с целой сетью небольших групп активистов в разных городах, явочными квартирами и даже шифрованной перепиской. Об их деятельности можно прочесть в обширной мемуарной и агиографической литературе движения Хабад, а также в ряде академических исследований. Сам Йосеф Ицхак Шнеерсон был в 1927 г. арестован, сумел добиться разрешения выехать из Союза в Ригу и спасся, отделавшись лишь клеймом «антисоветского деятеля».
На этом фоне дело черниговских Шнеерсонов становится особенно интересным. Что сталось с многочисленными родственниками Любавичских ребе в годы репрессий? Какую роль они играли в борьбе религиозного еврейства за выживание? Как влияла на их судьбу принадлежность к знаменитой семье?
Для начала разберемся с генеалогией. Кем, собственно, Мендель Лейвикович и Лейвик Абрамович Шнеерсоны приходятся представителям знаменитой династии?
Тут нас ждет забавная трудность. Дело в том, что Шнеерсоны – семья, чтущая обычай называть детей в честь недавно умерших и/или знаменитых родственников. Соответственно, половину мужчин в этой обширной и почтенной семье зовут Шнеур-Залманами, вторую – Менахем-Мендлами; а те, кто не Шнеур-Залманы и не Менахем-Мендлы, – те уж наверняка Леви-Ицхаки. У Менделя Лейвиковича (Менахем-Мендла Шнеерсона) и Лейвика Абрамовича (Леви-Ицхака Шнеерсона) есть многочисленные тезки. Придется запастись терпением, чтобы их запомнить и различить.
Кстати, судьба Лейвика Абрамовича Шнеерсона, резника из Чернигова, удивительным образом повторяет судьбу его тезки и родственника – Леви Ицхака (Лейвика Залмановича) Шнеерсона, екатеринославского раввина, отца Седьмого Любавичского Ребе. К этой поразительной параллели мы еще вернемся.
Черниговский раввин Мендель Лейвикович Шнеерсон – сын Леви Ицхака Шнеерсона (1834 – 1878), раввина в белорусском приграничном местечке Поддобрянка; поддобрянский рав был одним из многочисленных внуков Второго Любавичского ребе Менахем-Мендла Шнеерсона, известного как Цемах Цедек. Говорят, до отъезда в Поддобрянку он был кантором Третьего и Четвертого Любавичских Ребе.
У Менделя Лейвиковича было два брата – Авраам и Барух Шнеур-Залман. Черниговский резник Лейвик (Леви-Ицхак) – сын Авраама, названный в честь поддобрянского деда. А сын другого брата, Баруха Шнеур-Залмана – тоже Леви-Ицхак, названный в честь того же деда, – известный рав города Екатеринослава и отец Менахема-Мендла Шнеерсона, Седьмого Любавичского Ребе.
Таким образом, Лейвик Абрамович – двоюродный дядя Седьмого Любавичского Ребе и троюродный племянник Шестого. Мендель Лейвикович Шнеерсон Шестому Ребе приходится троюродным братом, а Седьмому – двоюродным дедом. Не самое близкое родство, конечно, – но и не самое далекое. Какую роль оно сыграет в этой истории?
Согласно «Анкете арестованного», Мендель Лейвикович родился в местечке Любавичи Могилевской губернии. Будучи прямым правнуком Цемах Цедека по мужской линии, рос он, вполне вероятно, не просто в Любавичах, а при знаменитом Любавичском хасидском дворе. Там же родился и его брат – дед Ребе.
Год рождения вызывает вопросы. В анкете указан 1864 год – очевидно, так было написано в паспорте, выданном незадолго до ареста. Однако дело в том, что Менахем-Мендл Шнеерсон назван в честь своего прадеда, Цемах Цедека, а тот умер только в 1866 году – и правнук никак не мог получить его имя раньше. Хабадские источники указывают 1872 год рождения. Учился он тоже в Любавичах – скорее всего, в Любавичской ешиве. По достижении брачного возраста (то есть в конце 1880-х) женился на Либе Лее Менухин из Гомеля и, видимо,перебрался в Гомель – большинство их детей (с 1891 по 1909) рождены там. По данным Geni.com, Либа Лея умерла в 1931 году, в анкете 1939 года фигурирует вторая жена – Феня Израилевна. Где-то в 1910-х гг. Мендель Лейвикович получил место раввина в большом еврейском местечке Репки Черниговской области (в 1897 году там жило более трех тысяч евреев – 91 процент населения). На этой должности он сменил своего далекого родича, другого Шнеерсона – Шнеура-Залмана, сына раввина из Речицы, которого сманили из Репок на раввинскую должность в Стародуб. «Ребе дер Репкер», «раввин из Репок» – называли его в Чернигове, по словам дочери. В 1921-м в Репках произошел чудовищный погром: 16 февраля некий атаман Галака со 130 бандитами ворвался в местечко и вырезал либо сжег живьем от 150 до 200 евреев. Выжившие евреи бежали из Репок – к 1923-му евреев осталась едва ли четверть населения. В том же 1921 году, согласно материалам дела, Мендель Лейвикович тоже уехал из Репок – перебрался в Чернигов.
Следует сказать, что Чернигов – город, где хасидизм Хабад укоренился давно и прочно. «В конце XIX – XX в. большинство религиозных евреев Чернигова были хасидами Хабада», пишет Электронная еврейская энциклопедия. С середины XIX века раввинами города были представители династии Хен. Перец Хен (1797-1883), старый любавичский хасид, был раввином в Чернигове по благословению Цемах Цедека с 1866-го до своей смерти; перед этим он был раввином в знаменитом хабадском местечке Невель. О нем рассказывают, что он удостоился увидеть лично шестерых Любавичских ребе – от Альтер ребе до Шестого. После него около 50 лет общину в роли духовного раввина возглавлял его сын, Хаим Давид Цви Гирш (Дувид Перецович) Хен (1846-1926), ученик Любавичской ешивы – до своего отъезда в Святую землю в 1924 году. А вот должность казенного раввина Чернигова в десятые годы занимал представитель семьи Шнеерсонов. В 1907 году на выборах казенного раввина общины Чернигова победил Ицхак Залманович Шнеерсон (1879 – 1969), сын Шнеура Залмана Шнеерсона из Репок (того самого, которого сменил в Репках Мендель Лейвикович), происходившего из дочерней династии хасидизма Хабад Копысь-Речица. Разумеется, он тоже дальний родственник наших героев; его судьба удивительна и стоит отдельного очерка.
В начале 1920-х годов в ходе антирелигиозной кампании новые власти закрыли все еврейские религиозные и частные учебные заведения, вместо которых были открыты государственные школы под руководством Евсекции (ко второй половине 1930-х гг. их тоже закроют). Во второй половине 1920-х годов закрывают и синагоги, и еврейские молитвенные дома. С 1925 года, после отъезда Дувида Перецовича Хена в Святую Землю, раввином Чернигова стал Иегуда-Лейб Дон-Ихье (1869, Дрисса – 1941, Тель-Авив). Выходец из известной хабадской раввинской семьи, он был широко образован – учился в знаменитой Воложинской ешиве, увлекался сионизмом, был автором ряда сочинений на эту тему. До 1936 года – когда вслед за предшественником он тоже выехал в Палестину – рав Дон-Ихье возглавлял общину Чернигова и руководил крохотной подпольной ешивой при синагоге.
Мендель Лейвикович Шнеерсон становится раввином в Чернигове в 1921 году – стало быть, еще при Дувиде Хене, причем «пользуется среди еврейского религиозного населения авторитетом». С 1925 года они с равом Дон-Ихье занимали раввинские должности одновременно.
Где-то между 1931 и 1934 годами Мендель Лейвикович отказывается от статуса раввина. В «Анкете арестованного» он указывает: «До 1931 служитель религиозного культа, затем на иждивении детей». Гавриил Коган на очной ставке со Шнеерсоном 28 июля 1939 г поясняет: «Шнеерсон Мендель около 5 лет тому назад официально через прессу заявил, что он отказывается от сана раввина. После этого отказа Шнеерсон в религиозной деятельности принимал участие по отдельным вопросам».
В этом статусе – бывшего раввина, активного члена общины, советника в религиозных делах – Менделя Лейвиковича Шнеерсона и застал арест. А что известно о втором арестованном, племяннике Менделя Лейвиковича, Лейвике Абрамовиче?
О его отце Аврааме, брате Менделя Лейвиковича, хасидские источники молчат; детали мы узнаем из материалов дела. «Отец очень рано умер», говорит он на допросе. В покаянном письме властям из ссылки, в 1940 г., Лейвик Абрамович сообщает, что отец был тяжелым инвалидом: «Я происхожу из самой бедняцкой семьи, отец (от рождения глухонемой) умер 37 лет тому назад» (то есть в 1903). Geni.com, однако, указывает другой год смерти – 1920, Ростов-на-Дону (возможно, очередная путаница). Авраам Лейвикович, тем не менее, был женат, и в 1889 г. в Поддобрянке рождается Лейвик Абрамович.
Вот что он еще рассказывает на допросе:
«Я родился в местечке Поддобрянка, БССР. Отец мой являлся сыном раввина – потомственного гражданина [точнее, “потомственного почетного гражданина Российской Империи” - сословный статус, который, по легенде, был дарован Александром I Шнеуру Залману из Ляд и его потомкам после ареста и освобождения последнего из Петропавловской крепости. Шнеерсоны действительно обладали этим статусом, однако, возможно, реально он был получен позже. - К.М.] Очень рано умер. Примерно в 9 лет меня отдали в хедер, где я воспитывался до 15 лет, т. е. до 1905–1906 гг. После этого я устроился на работу заготовщиком и работал до 1912 г. С 1912 по 1913 год был меламедом (еврейским религиозным учителем). С 1913 по 1920 вновь работал заготовщиком. С 1920 по 1922 включительно – служил в советских учреждениях. С 1922 по 1927 год был болен, находясь на инвалидности. В 1927 г. я учился в Невеле бывшей Псковской губернии у религиозного резника. Окончив учёбу, я получил звание религиозного резника и занялся этим делом … С 1932 по 1934 г. я работал сторожем в советских учреждениях и, наконец, с 1934 по день ареста работал на птицебойне в качестве убойщика».
Отметим, что ремеслу резника он учился не где-либо, а в Невеле – ныне райцентре Псковской области, а прежде центре хабадской учености, местечке, которое, по хабадской легенде, якобы основал лично Альтер Ребе, остановившись на субботу по дороге под конвоем в Петербург. Само его название хасиды читали на свой лад: «Славьте Господа на арфе (невель)» (Пс. 150:3) – «Славьте Господа в Невеле!». Связь Чернигова вообще и конкретно наших героев с Невелем – одна из скрытых пружин этого дела. В Невеле учились многие из черниговской общины (в том числе шамес Гавриил Коган); первый хабадский черниговский раввин, Перец Хен, до Чернигова был раввином в Невеле.
В 1901-1902 годах в Невель была переведена из Любавичей часть знаменитой ешивы «Томхей Тмимим». В 1924 году, уже подпольно, в Невеле снова было открыто отделение «Томхей Тмимим» – для младших учеников. Ешиву возглавил Йегуда Эбер – ученый и музыкант, знаток хабадских нигуним. А в 1926 году, уже будучи главой невельской ешивы, он женился на Фриде Шнеерсон – дочери нашего героя, Менделя Лейвиковича Шнеерсона из Чернигова. В начале 1929 года ешива была закрыта, руководители посажены. Йегуда Эбер с женой бежал в Ригу, а оттуда в Варшаву, где Эбер вновь возглавил отделение «Томхей Тмимим». «Дочь Фрида проживает в Польше» – кратко пишет о ней отец, заполняя анкету при аресте.
Летом 1925 года Йосеф Ицхак Шнеерсон, Шестой Ребе, открыл в Невеле, вдобавок к ешиве, подпольную раввинскую семинарию (бейт-мидраш ле-рабаним). Проработала она всего четыре года, готовила юношей к раввинскому служению в условиях советской действительности – и, в качестве особой специализации, обучала высочайшего класса шойхетов. «Мясник из Невеля мне дороже, чем «ученый» из Кременчуга» – говаривал Шестой Ребе.
Видимо, именно здесь Лейвик Абрамович Шнеерсон «получил звание религиозного резника» – не просто звание, а наилучшее образование в этой области. Из допросов известно и имя человека, у которого он учился – «у некоего религиозного резника Гейцхаки». Очевидно, речь идет о Залмане Моше Гаицхоки – знаменитом невельском резнике, человеке крутого нрава и великой духовности. «Пьяный резник не может совершать шхиту, – говаривал он. – Но если резник не говорит «лехаим» – он тем более не может совершать шхиту, ибо он Бога не боится». Поэтому, рассказывают, Залман Гаицхоки обязательно пил по пятницам, перед субботой, когда нельзя работать, и в его застольях-гитваадуйос участвовал весь Невель. Возможно, и Лейвик Абрамович тоже ("гитваадут" (букв. "собрание") - термин, означающий застольное собрание для святых бесед (изначально с Ребе) в хасидизме Хабад).
Устроил же его учиться в Невель двоюродный брат, сын Менделя Лейвиковича – Шнеур Залман Шнеерсон. Оказывается, он тоже был среди организаторов невельской ешивы. К роли Шнеура Залмана Шнеерсона этом в деле мы еще вернемся.
В момент ареста Лейвик Абрамович Шнеерсон – профессиональный шойхет, убойщик птиц на птицебойне Союзутиля. Чем же они провинились перед советской властью?
Вскоре после арестов обоим предъявляют одинаковое формальное обвинение – Менделю Лейвиковичу 17 марта, а Лейвику Абрамовичу 23-го – по статьям с 54-10 ч. 1 и 54-11 с формулировкой «является участником антисоветской еврейской клерикальной организации и членом нелегального «благотворительного» общества».
В «Постановлениях об избрании меры пресечения», выпущенных 4 марта, изложена агентурная информация, которая послужила поводом к аресту и следствию. Менделя Лейвиковича Шнеерсона, раввина, подозревают, кроме благотворительной деятельности, в:
- поддержании связи с «закордоном» через сына, Залмана Шнеерсона, который, в свою очередь, «связан с Цадиком /всемирным еврейским патриархом/ Шнеерсоном», и получении из-за границы денег,
- создании «нелегальной школы «ешибот» при синагоге, где молодежь «воспитывали в религиозном и националистическом духе»,
- получении от «бывшего раввина Дониаха» (так в деле называют рава Дон-Ихье) из Палестины в 1938 году «священной пальмы, которая была использована Шнеерсоном в антисоветских целях»,
- попытке организовать религиозную жизнь общины – устройстве кошерных резников на работу в городскую птицебойню и попытке устроить в городе мацепекарню.
Лейвика Абрамовича, кроме участия в «нелегальном благотворительном обществе», НКВД подозревает в следующем:
- «тесно связан с Цадиком ШНЕЕРСОНОМ, двоюродным братом, эмигрировавшим за границу в 1929 г., от которого получает крупные суммы денег для проведения антисоветской работы в СССР»,
- окончил «нелегальную школу «ешибот» и проводит антисоветскую агитацию,
- будучи бывшим религиозным резником синагоги, был устроен бойцом птицы на птицебойню.
Эта информация – полученная не то от доносчиков, не то из «разработок» кого-то из близкого окружения – станет основным содержанием допросов. Она же – учитывая всю специфику показаний, выбитых у подследственных сапогами, угрозами и еще бог знает чем – расскажет нам о жизни Менделя Лейвиковича, Лейвика Абрамовича и их общины.
Начнем с формального обвинения – участия в «нелегальном благотворительном обществе». Судя по материалам дела, благотворительное общество при черниговской синагоге действительно существовало. Оно возникло лет за десять до этих арестов, то есть в конце 20-х гг., и занималось распределением «цдаки» (справедливости) среди черниговских евреев – остро необходимой ввиду общей нищеты.
Вот что рассказывает на допросе 17 марта Мендель Шнеерсон:
«В синагогу часто приходили «бедные» евреи, особенно старики, и собирали у посетителей синагоги пожертвования. Старые евреи стали в синагоге разговаривать между собой о необходимости сбора пожертвований среди евреев по городу Чернигову для «облаготворения» «бедных», больных и нетрудоспособных евреев. Старики тут же в синагоге поручили мне, Храковскому и Борщевскому заняться сбором и распределением пожертвований. Мы собирали по 120-150 рублей в месяц и раздавали их бедным кому по пять, а кому по двадцать пять рублей, и разные мелкие суммы.
Так создалось в г. Чернигове «благотворительное» общество. Создание этого «общества» не преследовало никаких политических целей. Оно создано благодаря филантропическим побуждениям старых евреев – посетителей синагоги, придерживающихся ветхозаветного закона…»
Мендель Лейвикович, по его словам, отвечал за учет и раздачу цдаки: «Я вел учет собранным средствам, затем распределял эти средства совместно с другими членами комитета среди «бедного» населения».
«Я был в комитете этого общества, мое пребывание в нем относится к 1936 году. – говорит он на одном из последних допросов, 28 августа. – Пробыл в нем я несколько месяцев, затем вышел из него». Причина выхода из комитета – «я считал, что пребывание в нем есть противозаконное дело, потому что этот комитет существовал нелегально».
Однако крамольной оказалась не сама раздача милостыни, а тень «заграницы» – подозрение в иностранном финансировании в антисоветских целях. Свидетель-стукач (имя его Марголия Львовна не раскрывала, переживая за его внуков; не назовем его и мы) утверждал, что общество, учрежденное равом Донияхом и Менделем Шнеерсоном, связано «с заграничными благотворительными организациями»: «…Самым же активным периодом в деятельности Комитета были годы 1932-1934. Участники Комитета Дониях (рав Дон-Ихье), Шнеерсон Мендель, Коган Гавриил систематически писали письма за границу, сообщая в них ложные и клеветнические данные о экономическом положении Советского Союза, о якобы бедственном положении еврейского населения в СССР». Мендель Шнеерсон получение комитетом денег из-за границы последовательно отрицал («никаких средств из заграницы комитет не получал в тот период, когда я в нем состоял»), настаивая на том, что «комитет» раздавал милостыню, собранную в общине, как заведено у евреев. Это не помогло: обвинение перекочевало в обвинительное заключение – «ШНЕЕРСОН М.Л. являлся участником нелегального комитета благотворительного общества. Писал за кордон благотворительным организациям письма, содержавшие клеветнические данные о материальном положении еврейского населения, получал из-за границы валюту и посылки».
Никакой связи с этим комитетом Лейвика Абрамовича Шнеерсона следователям отыскать и вовсе не удалось. И все же «активное участие в нелегальном комитете благотворительного общества» «пришили» и ему. Реальный сюжет, который стоял за этим обвинением, – помощь, которую действительно оказывали религиозным евреям в СССР благотворительные организации из Польши, Великобритании и США. «Посылки и деньги из-за границы» – лейтмотив допросов в очень многих «еврейских» делах. «Посылки из-за границы Вы получали?» «Вы из Америки посылки получали»? «В вашем ответе отсутствует всякая логика и правдоподобность: вам присылает человек деньги, и вы совершенно его не знаете. Требую дать правдивые показания по существу вопроса»… В голодные ранние 30-е годы советским евреям было не так важно, кому писать просьбы о помощи и откуда приходят посылки. По крохам помогали дети, родственники, знакомые и незнакомые люди, организации. «Две или три посылки из Парижа и 3 из Польши я получил за последние четыре или пять лет. Эти посылки состояли из мануфактуры, которую я использовал для личных нужд. Их выслали мне дети мои Залман и Фрида из Польши», – признается Мендель Лейвикович.
В начале 30-х годов в Киеве появилась система распределения благотворительности, которая стоила свободы многим украинским евреям. «Кто-то прислал раввину Дониаху письмо, чтобы он выслал список евреев, нуждающихся в помощи. Такой список был выслан Дониахом. По этому списку были высланы посылки не только мне, но и другим евреям г. Чернигова», – рассказывает на допросе Гавриил Коган.
О том же говорит и Мендель Лейвикович.
Вопрос: Кто еще получал посылки через Вайшельбаума, кроме Вас?
Ответ: Не знаю. Мне раввин Дониах, который в 1936 году выехал за границу, рассказал, что кроме меня посылки через Вайшельбаума получали еще и другие евреи города Чернигова. Фамилии этих евреев я не знаю» (допрос Шнеерсона Менделя Лейвиковича от 2 апреля 1939).
Эльханан Дов Вайншельбойм возглавлял киевское подпольное отделение лондонского комитета Federation of Jewish Relief Organizations. Эта благотворительная организация, возникшая в 1919 году в лондонском Сохо, в 1920-е – 1930-е годы отправляла деньги и продуктовые посылки в Советский Союз. Именно ее советские евреи называли словечком «Рельфедерация», которое постоянно мелькает в делах тех лет. Вайншельбойм, киевский журналист, сионист, в свое время был делопроизводителем Киевского отделения «Общества распространения просвещения среди евреев России» и секретарем выдающегося офтальмолога профессора Макса Эммануила Мандельштама, а позже занимался помощью еврейским беженцам Первой мировой. В начале 1930-х вместе с хасидом-хабадником Мойше Коликовым они вышли на связь с лондонским комитетом и создали киевское отделение, призванное организовать поддержку евреев в Украине.
Йосеф Ицхак Шнеерсон, Шестой Любавичский Ребе, тоже имеет отношение к этой деятельности. В 1934 году «Рельфедерация» решает создать отделение в Польше, чтобы увеличить помощь евреям СССР. В дело включился Йосеф Ицхак Шнеерсон, только что переехавший в Варшаву из Риги. «Голос наших несчастных братьев, жителей страны России, взывает к вам… – пишет он в своем воззвании об оказании помощи. – В последнее время там снова царит великий голод, и каждый день люди умирают…» (Цит. по «Тольдот Хабад бе-Русия га-Советит», с. 144). Для координации помощи в Варшаве был основан «Комитет помощи евреям России» (Ваад ле-эзрат йегудей Русия). Ребе отчитывается, что к лету 1934 года было отправлено 4 тысячи посылок. Особое внимание уделялось раздаче мацы на Песах.
Человек по фамилии Вайшельбойм (или Вайншельбаум), глава киевского комитета «Рельфедерации», играет ключевую роль в целой серии дел об арестах еврейских религиозных деятелей в марте 1939 года. По поручению Вайншельбойма и работавшего с ним Мойше Коликова во многих еврейских общинах – в Умани, Днепре, Виннице – составлялись списки нуждающихся в помощи; списки уходили в Киев, а оттуда в Лондон. Нуждающиеся канторы и шойхеты получали муку на Песах, несколько долларов через систему Торгсина – а за этим следовали обвинение и арест в марте 1939 года. По всей видимости, в НКВД вычислили Вайншельбойма – и по цепочке вытянули всех, кто отправлял ему списки нуждающихся и получал помощь. 8 марта взяли Ушера Лернера и с ним десяток винницких евреев. В тот же день взяли черниговских Шнеерсонов и еще двоих членов их общины. 10 марта – Мойше Коликова в Киеве. А 28 марта в Днепропетровске – Леви-Ицхака Шнеерсона, отца Ребе. Были и другие аресты – как минимум, в Умани и в Харькове. А о скольких мы пока не знаем…
Из допроса резника Ушера Лернера (Винница):
«Вопрос: какую же помощь оказывал вам уполномоченный лондонского комитета помощи бедным евреям Вайшельбаум?
Ответ: Коликов при посещении меня брал списки с адресами местных резников и раввинов, и мы получали из-за границы денежные переводы».
А это уже описание дела Леви-Ицхака Шнеерсона, отца Ребе (Днепропетровск):
«Благодаря Мойше Коликову, посетившему Днепропетровск, раввин Леви-Ицхак вышел на уполномоченного комитета в Киеве Вайшельбойма… Вот главные вопросы, которые интересовали следствие: «Когда виделся с Вайшельбоймом? Переписывался ли с ним? Кого еще из комитета помощи знал? Кто составлял список? Кто получал помощь? Кто мацу пек?» (И. Осипова, “История хасидского подполья в годы большевистского террора”, С. 56).
В Чернигове, судя по материалам дела, до 1936 года связь с Вайншельбоймом поддерживал рав Дон-Ихье. Он собирал и отправлял списки нуждающихся евреев, а позже переправлял их письма с просьбами о помощи куда следовало. «Я по совету Донияха написал письмо, в котором изложил, кто я, где проживаю. В этом письме просил оказать мне денежную помощь. Письмо я отдал Донияху (дополню, что в письме я просил высылать мне деньги через «Торгсин»), который отправил письмо за границу. … Я адреса не знаю, адрес был написан Донияхом. По всему было видно, что Дониях держал его в секрете» (Гавриил Коган на допросе).
Рав Дон-Ихье спасся, в 1936 году выехав в Палестину. Вайншельбойм сгинул: «Известный сионистский лидер, г-н Эльханан Дов Вайншельбойм... был десять лет назад выслан в далекую холодную Сибирь, оторван от своей семьи и теперь стало известно, что он погиб в Сибири, и никто даже не знает, где находится его могила». («Форвертс», 1946). Получавшие посылки Мендель Лейвикович Шнеерсон, Гавриил Коган и другие заработали по пять лет ссылки в Казахстан.
Вторым обвинением обоим оказывается связь с Шестым Любавичским Ребе, Йосефом Ицхаком Шнеерсоном. По сути, обоих обвиняют в участии в подпольной деятельности хасидов Хабад в СССР на основании родственной связи. Существовали такие контакты на самом деле – или поводом для обвинения черниговских Шнеерсонов оказалась только их фамилия?
Прямых контактов с Шестым Ребе у обоих его родственников, очевидно, не было. Мендель Лейвикович на вопрос следователя: «Вы к цадику Шнеерсону в Ленинград ездили?» – отвечает: «Никогда. Я с ним не был никогда в близких взаимоотношениях». Существовала ли между ними переписка – неясно, следов ее в деле нет. «Мендель Шнеерсон говорил ведь Вам о письмах, которые он получает от цадика Шнеерсона. Вам он эти письма давал читать?» – пытается следователь «развести» Гавриила Когана, арестованного по тому же делу. Но остается ни с чем: «Мендель Шнеерсон никогда не упоминал мне о письмах от Шнеерсона-цадика, и, разумеется, этих писем мне не давал читать. Получал ли Мендель Шнеерсон письма от цадика из Польши – я не знаю».
Лейвик Абрамович на первом же допросе (9 марта), будучи спрошен о цадике Шнеерсоне, описывает его одновременно гордо и неодобрительно, в «нужных» следователю интонациях: Вопрос: Кто такой Шнеерсон Цадик, эмигрировавший в Польшу?
Ответ: Как уже я выше показал, Шнеерсон (цадик) является моим родственником. В прошлом он потомственный гражданин, служитель религиозного культа, так называемый цадик, игравший, будучи в СССР, главенствующую роль среди раввинов и других привилегированных кругов царского времени. Шнеерсон в СССР имел обширный круг родственников и знакомых, среди которых пользовался исключительным авторитетом. Имел колоссальные средства, на которые вопреки существующему советскому строю создавал в свое время в СССР широкую сеть духовных еврейских школ, вовлекая в них еврейскую молодежь» (допрос Лейвика Абрамовича, 9 марта). Позже Лейвик Абрамович признается, что «написал ему (Шестому Ребе) только один раз, поскольку не изменяет память, в 1930 г.».
Возможно, весь этот кусок написан под диктовку на первом, самом жестком допросе. Возможно также, что у Лейвика Абрамовича могли сложиться непростые отношения с религией, с хасидизмом Хабад или же с его весьма знатными родственниками. В этом смысле показательна оговорка Гавриила Когана на очной ставке с Лейвиком Абрамовичем: «У меня с Левиком были личные счета на той почве, что я уговаривал старых евреев не пользоваться его услугами как резника, так как считал Левика не совсем религиозным человеком». «И до Революции и после я был и есть пролетарием, и ни в каких организациях не состоял, будучи всю жизнь не религиозным человеком», – пишет Лейвик Абрамович в отчаянной просьбе о пересмотре дела из голодной казахстанской ссылки в марте 1940 года.
Таким образом, личных «тесных связей со Шнеерсоном-цадиком», в которых следствие подозревало черниговских Шнеерсонов, обнаружить не удалось: его хасидами оба вроде бы не были, к Ребе не ездили, переписки не вели.
Однако способы связи с Ребе все-таки существовали. Во-первых – через дочь Менделя Лейвиковича, Фриду. Вместе с мужем, Йегудой Эбером, главой ешивы «Томхей Тмимим» в Варшаве, она могла принадлежать к кругу приближенных Йосефа-Ицхака Шнеерсона. Обратиться к Ребе можно было через нее: «В связи с тем, что мой сын больной на эпилепсию, я решил узнать у цадика Шнеерсона, знает ли он средство для излечения моего сына. Мендель Шнеерсон дал мне адрес его дочери, проживающей в Варшаве, и через нее я обратился к цадику…» – признается на допросе Гавриил Коган.
Во-вторых – через сына Менделя Лейвиковича, Шнеура Залмана. Шнеур Залман Шнеерсон – человек поистине выдающийся. Родившись в Гомеле в 1898-м, он успел поучиться в гимназии, в 1914 сбежать в Любавичскую ешиву, побыть казначеем раввинского совета в Полтаве, а позже, в 1923-м, – секретарем у Шестого Любавичского ребе, затем вслед за Ребе сменить Ростов, Ленинград и Москву. В 1928 году, когда Шестой Ребе покинул СССР, Шнеур Залман остался его представителем в Москве – через него шли деньги на общинную деятельность. «Активный клерикал», руководящий «всей антисоветской деятельностью в СССР», – так называют его следователи. В 1935 году он выехал на несколько месяцев в Палестину, а оттуда – в Париж.
Он блестяще владел русским языком и был неплохим публицистом. Его письмо 1935 года Дизенгофу, тогдашнему мэру Тель-Авива, о том, что сионизм не видит и не понимает русского еврейства, до сих пор звучит пронзительно: «Вы переоцениваете, евреи России, глубину чувств, глубину мыслей Ваших братьев за границей… Туманна международная обстановка. В темной воде международных пространств плывут международные карпы. Вместо того, чтобы заняться Вашей эмиграцией, люди хотят вселить в СССР, в Биробиджан новые кадры евреев… Будущие поколения не поймут, как дали умереть евреям в России» (Цит. по: Топоровский Ян, «Еврейство и евреев считаю неделимыми», https://moshiach.ru/view/profile/14030.html).
О том, что именно Шнеур Залман Шнеерсон стоял за кулисами почти всей общинной жизни в Чернигове в двадцатых-тридцатых годах, мы узнаем в основном из допросов Лейвика Абрамовича Шнеерсона. Отец, Мендель Лейвикович, старался лишнего не говорить. Лейвик же Абрамович, по выражению Семена Бельмана, «на первых же допросах сломался».
На одном из первых допросов, 22 марта, Лейвик Абрамович рассказывает, как его устроил учиться в Невель двоюродный брат:
«Вопрос: Почему именно Вы обучались религиозному культу в г. Невеле?
Ответ: Потому что в Невеле в то время проживал мой двоюродный брат Шнеерсон Залман.
Вопрос: Ну и что же?
Ответ: Шнеерсон Залман в то время являлся активным организатором разных духовных еврейских школ в г. Невеле и естественно ему легко было устроить меня на учебу религиозного резничества, и я у него мог квартировать.
Вопрос: Откуда Вам было известно о том, что Залман Шнеерсон являлся активным организатором еврейских духовных школ?
Ответ: Меня об этом информировал мой дядя Шнеерсон Мендель, отец Шнеерсона Залмана».
Из этих показаний – если только они правдивы – мы узнаем, что Залман Шнеерсон, в числе прочего «руководства всей антисоветской деятельностью в СССР», занимался устройством Невельской ешивы и даже жил там некоторое время, а также устраивал туда юношей из Чернигова: «…Он проявлял исключительную заботу о Невельском ешиботе, – рассказывает Лейвик Абрамович, – экзаменовал ешиботников, вместе с неким Левитиным Шмулем интересовался их успехами в учебе. Залман часто выезжал в Москву и Ленинград. По приезду из Ленинграда он рассказывал о цадике Шнеерсоне Иосифе, о том, что он проявляет большой интерес к ешиботу и восхвалял его, как истинного клерикала ортодокса».
А вот Мендель Лейвикович, оказывается, ничего об этом не знает – как не знает и того, где и кем работает его сын:
«…не помню, кто он. Кажется, он тогда писал, что был служащим на мельнице, затем [уч]ителем - частным.
Вопрос: Вы говорите неправду. Своему родственнику, Шнеерсону Левику, Вы рассказывали, что Ваш сын Залман является организатором еврейских духовных школ в г. Невеле.
Ответ: Говорю искренно, что об этом впервые слышу. Я совершенно не знаю о какой-либо причастности моего сына Залмана к Невельским школам духовным, и, разумеется, Шнеерсону Левику подобного никогда не говорил.
Вопрос: Вы уговаривали Шнеерсона Левика учиться резничеству в г. Невеле?
Ответ: Нет. И разговоров никаких с ним по этому вопросу никогда не имел».
В 1929-1930 гг. Залман Шнеерсон приехал в Чернигов с проектом устройства чулочной артели. Снова Лейвик Абрамович: «После выезда Шнеерсона цадика за кордон Залман Шнеерсон посетил г. Чернигов, где проживают его родители. Он в Чернигове проектировал постройку на свои средства чулочной артели, где, по его мнению, должны были участвовать узкий круг лиц, не желающих работать в советских учреждениях по субботам и другим религиозным еврейским праздникам» (допрос 12 марта).
По версии же Менделя Лейвиковича, «он однажды лет двенадцать тому назад приехал в Чернигов из Полтавы, навестить больную мать, побыл четыре дня и уехал в Москву на постоянное местожительство». Была ли чулочная артель в итоге создана – из дела неясно.
В 1934 году черниговские «старые евреи» озаботились постройкой миквы. Решение о постройке принимали раввин Дон-Ихье (Дониах) и синагогальный шамес Гавриил Коган. Мендель Шнеерсон, уже отказавшийся от раввинской должности, давал советы: «когда решено было раввином Донияхом и мной строить “микву”, Шнеерсон давал советы по постройке, а именно какая должна быть вместительность и размеры её», – рассказывает Коган на допросе.
Деньги на постройку пришли, опять же, от Залмана Шнеерсона. Мендель Шнеерсон написал сыну в Москву – и получил от него для этой цели две тысячи рублей. Деньги привез Гавриил Коган. На допросах все участники дела пытаются замять эту историю. 15 марта Коган рассказывает следователю: «Когда мне нужно было купить квартиру, а денег у меня не хватило, то Шнеерсон мне помог, одолжил 2000 рублей». Однако уже 8 апреля признается: «Я не хотел перед следователем рассказывать, что в Чернигове строилась миква на деньги Залмана под моим руководством, т. к. оно было запрещено, и я боялся ответственности».
«В 1934 году я поехал со своим больным сыном в Москву к врачам. Старик Шнеерсон передал мне письмо к его сыну Залману, проживавшему тогда в г. Москве. Это письмо я передал по назначению. В Москве я временно остановился на квартире у своего знакомого … Ко мне на квартиру пришел незнакомый человек и передал мне две тысячи рублей от Залмана Шнеерсона, для передачи их Шнеерсону Менделю.
Вопрос: Для какой надобности передал Залман через Вас две тысячи рублей?
Ответ: Для сооружения в г. Чернигове миквы. В письме, которое передано мною Залману Шнеерсону, старик Шнеерсон указывал, что старые евреи хотят устроить микву в городе Чернигове, но не имеют для этого средств и он, Шнеерсон, просит сына помочь деньгами этому делу» (допрос Г. Когана).
Мендель Шнеерсон и тут ведет себя молодцом:
Вопрос: Для каких надобностей Залман дал Когану 2000 рублей?
Ответ: Не знаю, для каких надобностей. Когда я был в Москве я спросил у Залмана почему он дал Когану две тысячи рублей. Залман мне ответил «Что тебе за дело, я же ведь [и] тебе на жизнь даю»…
Вопрос: Вы, Дониях и Коган собирались построить микву в Чернигове. Построили её?
Ответ: Нет. Горсовет не разрешил.
Но, похоже, миква в итоге была построена – подпольно, прямо в доме у шамеса, Гавриила Когана. Лейвик Абрамович: «О том, что в квартире Когана была устроена миква, я лично не видел, но в синагоге среди верующих об этом был разговор, то есть что Коган устроил у себя в квартире микву». О стройке упоминает и Коган: «…Когда не хватило денег для достройки миквы, остаток суммы в 100 рублей был собран среди прихожан в синагоге».
Мы видим, что оба черниговских Шнеерсона не принадлежали к кругу Ребе, несмотря на близкое родство, и не поддерживали с ним тесных контактов. В этом смысле обвинение выглядит надуманным. Тем не менее, оба глубоко вовлечены в плотную сеть знакомств, родственных связей, случайных контактов, на которой держалось подпольное движение Хабад в Советском Союзе. Мендель Лейвикович Шнеерсон, уважаемый и, видимо, очень скромный человек с большими связями в хабадском мире, не стесняется использовать их на благо общины. При этом на допросах ему удается об этих связях умолчать. Лейвик Абрамович Шнеерсон, по праву рождения и образования, также оказался частью того же мира – возможно, против своей воли.
Сама же черниговская община, как видно из материалов дела, сохраняя свой живой характер, остается к середине тридцатых годов заметным центром хасидизма Хабад.
Об этом красноречиво свидетельствует и третье обвинение обоим Шнеерсонам – организация «нелегального ешибота» и учеба в нем. С конца 1920-х гг. по 1936 год при Черниговской синагоге существовала крохотная ешива. По разным свидетельствам, в ней училось не то 10-15 юношей, не то даже 3-5. Организовали ешиву раввин Дон-Ихье (Дониях), студент знаменитой Воложинской ешивы, и шамес синагоги, Гавриил Коган, ученик ешивы в Невеле.
Подробности о ней мы узнаем из первых же допросов Лейвика Абрамовича: «Он [Гавриил Коган. - К.М.] под влиянием Шнеерсона цадика проводит антисоветскую работу среди еврейского населения. Являясь активным проповедником религии, он нелегально организовал ешиву из 10-15 подростков и воспитывал их в фанатическом и антисоветском направлении. Для того, чтобы это было в известной мере конспиративно, Коган этих подростков через некоторое время учебы у себя рассылал по разным городам Союза к другим таким же фанатикам, а потом вновь набирал подростков и продолжал обучать» (допрос Лейвика Абрамовича 11 марта).
Сам Коган участие в организации ешивы отрицает: «Вопрос: Расскажите, кто организовал в г. Чернигове нелегальную школу «ешибот» и откуда брали денег?
Ответ: Открыл школу раввин Дониях. Он разослал по разным городам Советского Союза письма, прося прислать ему денег для обучения их [подростков - К.М.] талмуду. Знаю, что их у него было пять человек детей» (Допрос Гавриила Когана, 8 апреля).
Свою роль Коган описывает так: «Я как шамес синагоги должен был их обслуживать, это выражалось в уборке помещения, где они занимались, и подавая им разные талмудические книги, которые хранились у меня как у шамеса синагоги»; «Начиная с 1933 года Дониах обучал пять юнцов, я их только обслуживал религиозной литературой как шамес. Иногда я им помогал изучать Талмуд, отвечая на вопросы». На очной ставке Лейвик Шнеерсон замечает: «Но ведь Вы Талмуд читали наизусть». «Да, – отвечает Коган, – когда бывало в синагоге темно». «Читкой талмуда среди присутствующих отсталых евреев» называет занятия Когана в ешиве свидетель Бунин.
А при чем тут «влияние Шнеерсона-цадика», о котором упоминает Лейвик Абрамович? «Имел колоссальные средства, на которые вопреки существующему советскому строю создавал в свое время в СССР широкую сеть духовных еврейских школ, вовлекая в них еврейскую молодежь» (допрос Лейвика Абрамовича, 9 марта).
Речь идет о хабадских ешивах «Томхей Тмимим», «Тиферет бахурим» и других, с их разветвленной системой подпольных классов в разных городах. Могла ли быть маленькая ешива в черниговской синагоге частью этой системы?
Мир тесен. Так вышло, что в этой крохотной ешиве, в числе «трех-пяти подростков», учился Исраэль Йегуда Левин – отец Шалома Дов-Бера Левина, историка и летописца движения Хабад, автора «Истории Хабада в Советской России».
«Небольшая группа училась в Чернигове в 1934-1935 годах, – пишет Шалом Дов Бер Левин. – Она начала свою деятельность с приезда туда моего господина, отца и учителя зимой 1934 года, после его ареста в Киеве».
А вот что рассказывает об этой ешиве сам Исраэль Йегуда Левин, ее студент: «В воскресенье я прибыл в Чернигов. У меня с собой был только тфилин, и я не знал, куда и к кому идти. Я пошел, и вдруг увидел человека без бороды, и вспомнил, что он мне немного откуда-то знаком. Я с ним заговорил – а это Авраам Поддобрянкер, который учился в 1927 году в Киеве, в литовской ешиве… Он привел меня к себе домой. Он уже был женат – но нищета в доме была ужасная, и мне пришлось ему немного заплатить. Я мог остаться у него, он сохранил свое еврейство (не так, как многие из наших друзей, кто не выдержал суровых испытаний тех лет и оставил еврейство совсем). Я пробыл у него несколько дней…
Тем временем я нашел синагогу, а в ней – благочестивого рава Гавриэля Когана, блаженной памяти. Раввином там был рав гаон Йегуда Лейб Дон-Ихье, блаженной памяти. По субботам он читал проповеди из «Маген Авот», так как был хасидом Копуст и Бобруйск. Кроме того, был там рав Менахем-Мендл Шнеерсон, блаженной памяти, отец рава Залмана Шнеерсона и тесть рава гаона Йегуды Эбера и рабби Залмана Бутмана.
Через несколько дней в Чернигов прибыли мои друзья – Моше Ячменик из Днепропетровска и Яаков Ганцбург из Гадяча. Рав гаон Дон-Ихье – который был весьма ученым человеком – начал учить с нами урок из Масехет Хулин. А рав Гавриэль Коган, блаженной памяти, старался заботиться о наших телесных нуждах. Жена рава Дон-Ихье была из знатной семьи (дочь рава Шломо Ха-Коэна, раввина Вильнюса), добрая женщина, она варила нам еду.
Был там старый еврей, хасид, который учил хасидут и подолгу молился, и я слышал, как рабби Гавриэль спорит с ним – рабби Гавриэль просил его нам помочь, а тот все говорил – какая ешива? о чем речь? И я ничего не понял. Потом рабби Гавриэль объяснил нам, что прежде хасиды не отправляли сыновей в ешивы, так как юноши там портились, но потом увидели, что ешива «Томхей Тмимим» – совсем другое дело. А он из тех, кто еще не знает. Рабби Гавриэль объяснил ему, что здесь – не простая ешива, здесь учат хасидут и молятся немножко долго. Тут он стал понемногу понимать».
Выходит, ешива действительно была хасидской, где «молятся немножко долго», и считала себя частью «Томхей Тмимим». Вероятно, она возникла после разгрома киевской хабадской ешивы и привлекла оттуда часть учеников. Главой ешивы и одновременно преподавателем был «рав гаон Дон-Ихье», хабадник ветвей Копысь (Копуст) и Бобруйск. Гавриилу Когану, очевидно, достались все остальные роли – преподавателя, машгиаха, шамеса, уборщика.
Вот только Лейвик Шнеерсон к ней не имел никакого отношения. Да и Менахем-Мендл Шнеерсон упоминается исключительно как отец Залмана Шнеерсона и тесть Йегуды Эбера. В обвинительное заключение по делу Менделя Лейвиковича Шнеерсона не вошли ни организация ешибота, ни его раввинская деятельность – проповеди, устройство мацепекарни, привоз в общину моэлей и прочее. Остались: «участие в нелегальном комитете благотворительного общества», «клеветнические» письма за границу, получение оттуда валюты и посылок; «обширные родственные и другие связи» за границей – в том числе со Шнеерсоном-цадиком.
У Лейвика Абрамовича те же обвинения: «участие в нелегальном комитете» и «клеветнические письма за границу по установке активного клерикала Залмана Шнеерсона». Кроме этого – «был связан с лицами, проживающими за кордоном»; «знал об антисоветской деятельности Шнеерсона Иосифа (цадика) и Шнеерсона Залмана», «был в курсе антисоветской деятельности Шульмана, Когана и Шнеерсона М. Л.», «будучи религиозным резником, работая в государственном предприятии, выполнял там религиозные обряды».
10 октября дело направляется на внесудебное рассмотрение ОСО. 17 ноября 1939 Особое Совещание при Наркоме внутренних дел постановило: всех четверых обвиняемых, включая Шнеерсона Менделя Лейвиковича и Шнеерсона Лейвика Абрамовича, как социально опасный элемент, сослать в один из районов Казахстана, сроком на пять лет.
Мендель Лейвикович Шнеерсон, так стойко державшийся на допросах, до Казахстана не доехал. По свидетельству Марголии Шнеерсон, дочери Лейвика Абрамовича: «От отца мы узнали, что по дороге в ссылку (в Харькове) умер наш дядя Фетер – раввин Мендель Шнеерсон». Это случилось той же зимой. «Харугей Мальхут» приводит точную дату – 17 декабря 1939 (5 кислева 5700 г). Место его погребения неизвестно.
Дальнейшая же судьба Лейвика Абрамовича Шнеерсона удивительным образом отражает судьбу его полного тезки – Леви-Ицхака Шнеерсона, отца Седьмого Любавичского Ребе.
Они не только были арестованы с разницей в две недели по похожим и связанным между собой делам, и не просто получили одинаковый приговор. Лейвик Абрамович был выслан в Кзыл-Ординскую область, на станцию Чиили (ныне село Шиели) – ту же самую станцию Чиили, куда чуть раньше отправился в ссылку Леви-Ицхак Шнеерсон из Днепропетровска.
Дочь Лейвика Шнеерсона, Марголия, так описывает поселок и свое путешествие с матерью к отцу в ссылку: «В начале войны, 22 сентября, мы приехали к отцу. Чиили встретил нас солнечным затмением. Но мы уже не верили в плохие приметы. Мы бежали из Чернигова под бомбежкой 22 августа, видели гибель людей, научились не бояться взрывов. Главное – мы были рядом с папой! Он потерял много зубов, был худ, почернел от азиатского солнца. Работал он сначала фармацевтом, а с появлением в поселке эвакуированных – сторожем в Промкомбинате. Жил в глиняном домике. Он мало рассказывал о тюрьме. … Небольшой поселок Чиили был заселен в те годы казахами, корейцами и репрессированными разных национальностей. Тут были члены Коминтерна, семьи "врагов народа", получивших "десять лет без права переписки". Отлучаться из поселка ссыльные не имели права. Должны были регулярно отмечаться в милиции. Ссыльные жили дружно. Мне очень понравились эти люди».
Среди прочего Марголия Шнеерсон пишет: «В Чиили мы встретили сосланных сюда двоюродного брата отца с женой – Днепропетровского раввина Левика Шнеерсона... Эвакуированные и ссыльные евреи собирались для встречи шаббата, молились. Не знаю, был ли миньян». В маленьком Чиили не встретиться было невозможно.
«Наш отец, – пишет Марголия Львовна, – умер 12 марта 1943 г., не дожив до окончания ссылки одного года. Дождался освобождения его брат Левик. Он успел переехать в Алма-Ату и через три месяца скончался».
Мемуары Ханы Шнеерсон, жены Леви-Ицхака Шнеерсона, а также многотомный биографический компендиум «Толдот Леви Ицхак» («История Леви-Ицхака») содержат массу подробностей об их жизни в Чиили. О грязи и комарах, о голоде и очередях за пайкой хлеба, о жизни в съемной комнатушке, о холоде и болезнях. А еще – о том самом миньяне, который все же удалось организовать в Чиили с прибытием эвакуированных евреев; его возглавил Леви-Ицхак. Заодно перед читателем проходит целая вереница портретов ссыльных евреев, живших в самом Чиили и приезжавших к рабби на поклон из Яны-Кургана (Жанакорган), Алма-Аты, других мест. Их имена, их истории… Только одного в этих мемуарах нет.
В них ни разу не упоминается тезка и двоюродный брат Леви-Ицхака – Лейвик Абрамович Шнеерсон. Или все же упоминается? История об одном ссыльном еврее, к которому приехали жена и дочь. Несмотря на то, что семья соединилась вновь, положение его ничуть не улучшилось. Этот ссыльный был из тех, кто посещал рабби Леви-Ицхака.
Однажды он пришел домой к рабби. Его лицо было желтым и распухшим, и было видно, что уже несколько дней у него не было во рту ни крошки. Увидев его состояние, рабби и раббанит угостили его последними остатками хлеба, имевшимися у них в доме, чтобы подкрепил он свою душу – хоть и не были уверены, что сумеют добыть хлеба на завтра.
Этого еврея, долго не имевшего работы, в конце концов взяли работать сторожем. Работа была ему не по силам – его истощенное тело не могло выдержать таких тяжких условий: стоять в чистом поле, открытом всем ветрам и суровому морозу. Но у него не было другого выхода.
Однажды вечером он не вернулся с работы. Жена и дочь прождали его всю ночь напрасно. В горе жена обратилась к рабби. Ее сердце предвещало недоброе. Она отправилась его искать – и нашла в снегу, бездыханным и замерзшим.
Несчастного нужно было похоронить в соответствии с еврейским законом. Но как? Рабби Леви-Ицхак взял с собой одного своего хасида, еврея из Харькова, и они вдвоем принесли тело усопшего в дом к рабби и раббанит, где обмыли его по еврейскому закону. Харьковчанин вырыл могилу поодаль от других могил и оградил ее, чтобы она не смешалась с могилами неевреев. Впоследствии он рассказывал, что был способен на все это только потому, что видел, как это важно для рабби. Из-за страшного мороза и ветра на открытом месте они должны были совершить похороны очень быстро. Вернувшись домой, рабби рыдал как ребенок, будучи не в силах прийти в себя после всего, что произошло в этот день.
(«Толдот Леви Ицхак»)
04.02.2026
Источники:
ДАЧО Ф. Р.8840 Оп. 3 Д. 9761
ДАЧО Ф. Р.8840 Оп. 3 Д. 9762
Шнеерсон М. Так это было – газета «Тхия» № 8, 2001 г. – Л.2.
A mother in Israel. The life and memoirs of Rebbetzin Chana Schneerson. Kehot, N.Y., 2002.
Four decades. Federation of Jewish Relief Organisations, 1919-1961. London, 1962
ספר תולדות לוי יצחק. ברוקלין, אוצר חסידים, תשע"ו
שלום דוב בער לוין. תולדות חב"ד ברוסיה הסובייטית בשנים תרע"ח – תש"י. ברוקלין, אוצר החסידים, תשמ"ט
שלום דוב בער לוין. תולדות חב"ד בפולין, ליטא ולטביא.
ישראל יהודה לוין. זיכרונותי מימי ילדותי ברוסיה הסובייטית. כפר חבד, תשנ"ה
אברהם היילמן. בית הרבי. ברדיטשוב, תרס"ב
פארווערטס , марта 1946 14
Кримінальний кодекс УРСР. Офіціальний текст із змінами і доповненнями на 1 листопада 1949 р. – Київ: Державне видавництво політичної літератури УРСР, 1950. – 172 с.
Бельман. Семен. «В списке реабилитированных не значится».
Бельман, Семен. Город Чернигов и его евреи (по материалам газеты «Черниговское Слово» 1906-1907 гг).
Аркадий Шульман. На перекрестке столетий / Библиотека журнала "МИШПОХА". Серия "Мое местечко". Сборник очерков. – Минск, 2011
Осипова И.И. История хасидского подполья в годы большевистского террора. – Москва: «Формика-С», 2002
