Так или иначе Гершону с Раей удалось добраться до одного из главных центров эвакуации – Кирова. Скорее всего они оказались в конце концов в официально организованном эшелоне: известно, что именно в Киров было эвакуировано правительство советской Латвии и члены Союза советских писателей Латвийской ССР. По сохранившимся воспоминаниям, условия в Кирове были ужасны, что неудивительно: к концу 1941 года в Кировскую область прибыло около четверти миллиона беженцев, а в сам город – 56 500 человек, в результате чего его население внезапно выросло в полтора раза. Как и в других эвакуационных центрах, беженцам катастрофически не хватало еды, дров и жилья. Из-за плохих санитарных условий и тяжелой дороги люди болели и умирали.

Вероятно, все эти факторы способствовали тому, что Гершон с Раей решили уехать из Кирова на юг, в Среднюю Азию. Это было очень распространенное решение, особенно среди беженцев из западных областей СССР и особенно среди евреев: их пугала – и не зря – перспектива холодной и голодной зимы. По многочисленным воспоминаниям, большую роль в этом явлении сыграла известная многим как минимум по названию повесть Александра Неверова 1923 года «Ташкент – город хлебный», в которой описано путешествие мальчика из голодающего Поволжья в Узбекистан. По официальным, весьма приблизительным, данным, к концу 1941 года евреи составляли 63% от всех эвакуированных в Узбекистан.

В одном из писем жене с фронта Гершон вспоминает этот долгий путь из Кирова в Узбекистан через Казахстан: «Помнишь ли ты нашу поездку на арбе из Чинабада в Пахтакар? … Помнишь ли ты ночи в чинабадском клубе, в Дарбазе, на вокзале в Арысе, на эвакопункте в Чимкенте, и наконец эти ненастные ночи в Самарканде?» (в отличие от большинства беженцев, Мазины выбрали не Ташкент, а Самарканд). Впрочем, ни тот, ни другой узбекский город не оправдал надежд эвакуированных: там было так же плохо с жильем и еще хуже с санитарными условиями. С едой было немного получше, но купить хорошие продукты можно было только на базаре по сильно выросшим ценам. Зимой здесь тоже было холодно, а с дровами было чуть ли не тяжелее, чем в Сибири или Поволжье, куда уже в 1943 году стали переезжать многие из ташкентских и самаркандских беженцев. Но Мазины остались: Гершон перебивался какими-то случайными заработками, а Рая устроилась в госпиталь.

В марте 1942 года Гершон Мазин после нескольких проверок и отказов ушел добровольцем на фронт. Его зачислили в 201 стрелковую дивизию – уникальное для своего времени формирование, созданное специальным постановлением ГКО СССР 3 августа 1941 года:
«1. Принять предложение ЦК КП (б) Латвии о создании Латвийской стрелковой дивизии с включением ее в состав Северо-Западного фронта.
2. Поручить ЦК КП (б) Латвии и СНК Латвийской ССР совместно со штабом Северо-Западного фронта приступить к формированию Латвийской стрелковой дивизии из состава бойцов бывшей рабочей гвардии, милиции, партийно-советских работников и других граждан Латвийской ССР, эвакуированных на территории РСФСР.
…
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ И. СТАЛИН»

Дивизия стала первой укомплектованной по «национальному» принципу – точнее, было бы правильнее сказать «по принципу географического происхождения», поскольку далеко не все военнослужащие даже первого набора были этническими латышами. К декабрю 1941 года из более чем 10 тысяч бойцов (90% из них были гражданами Латвийской ССР) 51% были латышами, 26% русскими, а 17% – евреями. Если верить историческому анекдоту, эвакуированный председатель Президиума Верховного Совета Латвийской ССР Август Кирхенштейн в ходе первого смотра в сентябре 1941 года недоумевал: «Разве евреи теперь за латышей считаются?» (или, по другой версии, «Это что, синагога или еврейская лавочка?»). В некоторых подразделениях евреи составляли абсолютное большинство, а поскольку многие не владели русским языком, занятия иногда проводились на идиш.

Не исключено, что именно это привело к официальному утверждению названия «Латвийская» в октябре – до этого дивизию чаще называли «Латышской» (впрочем, в октябре 1942-го она была переименована в 43-ю гвардейскую и вновь «Латышскую»). Историки полагают, что создание дивизии преследовало в первую очередь пропагандистские цели: оно должно было опровергнуть популярное мнение о том, что все население Латвии поголовно только и ждало прихода немцев. Это мнение, конечно, сложно было назвать необоснованным – полицейские батальоны латвийских добровольцев воевали в составе немецких войск в Ленинградской области в октябре 1941-го, а созданные еще при Советах подпольные пронацистские военизированные формирования в полной мере проявили себя на территории самой Латвии уже 22 июня. Латвийская дивизия стала ответом – позже по этому образцу были созданы литовская и эстонская дивизии, а затем польская «армия Андерса».

На момент призыва Мазина в марте 1942 года дивизия сражалась на Северо-Западном фронте в районе Старой Руссы под Новгородом – и оставалась примерно там же до февраля 1943-го. В июне 1943-го Мазин рассказывает жене о своем боевом опыте: «Ведь я по военной специальности разведчик. Не раз уже побывал в тылу врагов и уже довольно много “языков” доставал. Кроме того, приходилось целую роту вести в атаку и всегда успешно…»

Но уже в августе 1942 года Мазин был ранен и попал в госпиталь, затем был ранен еще раз, а в апреле 1943-го получил настолько тяжелые ранения, что был признан погибшим – и до сих числится таковым в российских и израильских базах данных. Рая в Самарканде получила на него похоронку, но, по семейному преданию, не поверила в смерть Гершона. Уже перед победой он писал ей в Самарканд: «Своеобразный юбилей у меня сегодня. Ровно 2 года тому назад меня в последний раз ранило. Потом я в летучке 3 суток лежал под бомбежкой в Бологое. Ох, как плохо тогда было мне. Надежды на выздоровление было очень мало, но хуже того было то, что я ничего не знал о тебе. Ведь первое твое письмо я получил в 20-х числах июня 1943!» («Летучками» называли специальные поезда для вывоза раненых с линии фронта.)

Выйдя из госпиталя, Мазин в составе уже новой (но тоже «латвийской»), 308-й стрелковой дивизии, воевал на территории родной Латвии – с этого времени он фигурирует в документах под именем Герман. 13 октября 1944 года советские войска вошли в Ригу. Двумя неделями позже Мазин получил краткосрочный отпуск и отправился в город в надежде узнать что-то о родных. Довоенная квартира Мазиных оказалась занята новыми жильцами, а вдова дворника рассказала ему, что мать и сестру с семьей увели в гетто вскоре после прихода немцев, и с тех пор их никто не видел (впоследствии выяснилось, что судьба семьи Раи оказалась такой же – уже репатриировавшись, она заполнила карточки свидетельских показаний в «Яд Вашем» на всех родственников, своих и мужа). Через полтора дня Мазин написал жене: «Я буду делать все, чтобы построить новую хорошую жизнь, новую семью, достойную продолжать род наших родителей».

308-я дивизия провоевала до самого конца войны, напоследок приняв участие в ликвидации «Курляндского котла» на западе Латвии, где были заблокированы остатки группы армий вермахта «Север». Мазин был награжден медалью “За боевые заслуги” в 1944 году, медалью “За оборону Москвы”, орденом “Красной звезды” 1945 году и медалью “За победу над Германией в ВОВ 1941-1945 годах.

Герман остался в Риге, куда (не позднее сентября 1945-го) перебралась из Самарканда Рая. Летом следующего года родился их сын Даниэль – сейчас он прозаик, публицист, член Союза писателей Израиля. Как он вспоминает по рассказам отца, после войны Герман, хорошо владевший немецким, устроился по линии НКВД/МГБ в один из лагерей военнопленных под Ригой, где занимался чем-то вроде фильтрации пленных немцев: «рассматривать дела и сортировать: кто был на самом деле фашист, а кто, хоть и фашист, но, по крайней мере, не совершал военных преступлений». Прошедшим такую фильтрацию оформляли документы на выезд за границу. Мазин, пользуясь своим служебным положением, мог время от времени оформлять фальшивые документы для своих знакомых евреев – так он помог двоюродному брату Раи, арестованному еще в 1940-м.