Трагедия Бабьего Яра
Анатолии Кузнецов
«Это был огромный, можно даже сказать величественный овраг – глубокий и широкий, как горное ущелье. На одном краю его крикнешь – на другом едва услышат. Он находился между тремя киевскими районами: Лукьяновкой, Куреневкой и Сырцом, окружен кладбищами, рощами и огородами. По дну его всегда протекал очень симпатичный чистый ручеек.
Склоны – крутые, обрывистые, иногда просто отвесные, и в Бабьем Яре часто бывали обвалы. … Мы знали этот ручей как свои пять пальцев, мы в детстве запруживали его маленькими плотинами – «гатками», и купались. … В нем был хороший крупнозернистый песок, но сейчас он был весь почему-то усыпан белыми камешками. Я нагнулся и поднял один, чтобы рассмотреть. Это был обгоревший кусочек кости величиной с ноготь, с одной стороны белый, с другой – черный. Ручей вымывал их откуда-то и нес. И так мы долго шли по этим косточкам, пока не пришли к самому началу оврага, и ручей исчез…
Овраг здесь стал узким, разветвлялся на несколько голов, и в одном месте песок стал серым. Вдруг мы поняли, что идем по человеческому пеплу».
Так начинается вступительная глава «Пепел» знаменитого документального романа «Бабий Яр» советского писателя-невозвращенца Анатолия Кузнецова (в 1969 году он выехал из СССР в Лондон и попросил там политического убежища; умер в 1979 году в Великобритании).
Уроженец Киева, Кузнецов в годы Второй мировой войны был подростком. Его семья (мама, дедушка, бабушка и сам будущий писатель) с наступлением немцев не смогла эвакуироваться – как и сотни тысяч других киевлян. Жизнь в оккупации была непростой и опасной. Однако именно воспоминание о случившемся в Бабьем Яре стало для юного Толи самым зловещим – настоящим кошмаром, о котором впредь уже никогда невозможно было забыть.
При этом сам Анатолий Кузнецов не видел происходящего: как и большинство киевлян, утром 29 сентября 1941 года он лишь наблюдал, как местные евреи тысячами движутся в назначенные пункты, выполняя неясный приказ (неясный – ибо простые обыватели, да и сами евреи в абсолютном большинстве действительно не знали мрачной правды); и лишь потом 12-летний Толя (в романе он и есть главный герой) услышал пулеметные очереди – «тихая, спокойная, размеренная стрельба, как на учениях».
«– Может, это стрельбище? –предположил я.
– Какое стрельбище! – жалобно закричал дед. Вся Куреневка уже говорит, на деревья лазили – видели…»
После войны Анатолий Кузнецов закончил Литературный институт (смог поступить только в 1955 году, уже после смерти Сталина – при жизни вождя побывавших в оккупации туда не принимали) и стал профессиональным литератором. Издавал «производственные» повести в жанре соцреализма – едва ли не единственном разрешенном советской властью. Но писатель понимал, чувствовал всем сердцем: об увиденном и услышанном им холодным сентябрьским днем 1941 года просто обязан узнать читатель. Роман «Бабий Яр» был издан (в сильном сокращении) в 1966 году в журнале «Юность», а год спустя – в книжном варианте, в издательстве «Молодая гвардия».
Правда, пятью годами ранее, в 1961 году, поэт Евгений Евтушенко напечатал в «Литературной газете» одноименное стихотворение, также получившее широкую известность. Но именно формат романа позволял передать трагедию во всех подробностях – таких, от которых и сегодня, 85 лет спустя, стынет кровь в жилах. Многочисленные правки цензоров и сокращения, искажавшие авторский замысел, толкали Кузнецова на отчаянные шаги. Рассерженный писатель даже забрал из редакции журнала «Юность» рукопись – но издатель успел сделать копию: раз роман с правками утвердили «там», не издать его уже было нельзя.
Анатолий Кузнецов умер в эмиграции, в Лондоне, за 12 лет до распада СССР. Его книга-свидетельство легко пережила советскую страну и была не раз переиздана – уже безо всяких изъятий. Благодаря роману Анатолия Кузнецова и другим источникам история Бабьего Яра известна всему миру. И все же время от времени, особенно ближе к памятным датам, есть смысл вспоминать о ней – чтобы помнили нынешние и будущие поколения.
19 сентября 1941 года завершилось сражение за Киев: в практически безуспешной попытке избежать окружения (из 450 тысяч солдат и офицеров прорвались к своим лишь 20–25 тысяч) советские войска покинули украинскую столицу, и в город на Днепре вошли немцы.
Очевидцы тех событий вспоминали, как под оглушительную канонаду орудий и разрывы бомб сначала бежали красноармейцы – дворами и огородами, перепрыгивая через заборы. «…Они забегали в дома, умоляли дать штатское платье, и бабы давали поскорее какое-нибудь тряпье, они переодевались, надеясь скрыться, и бабы топили в выгребных ямах бесполезное оружие и гимнастерки со знаками отличия...» Вскоре канонада стихла, и наступила тревожная тишина. Ее разорвали крики «Немцы!», доносившиеся с разных сторон.
Немцы въезжали в город торжественно, длинными автомобильными и мотоколоннами – пеших солдат встречалось мало, а пушки тянули огромные немецкие лошади-тяжеловозы. Анатолий Кузнецов впоследствии писал, насколько потрясли его эти гиганты: рядом с ними советские лошадки казались жалкими, худосочными жеребятами. Естественно, в первых публикациях романа «Бабий Яр» это сравнение вырезала цензура.
Большой город встречал новую власть настороженно и в то же время с надеждой. Некоторые – как, например, соседка семьи Кузнецовых Елена Павловна, – не скрывали возбужденной радости: «Что вы сидите? Немцы пришли. Советская власть кончилась!». Она же умилялась, впервые увидев вблизи немецкого солдата: «Мои же окна на улицу. Машина ушла, а он, молоденький, хорошенький, стоит!..». Дед Анатолия Кузнецова восхищался внешним видом и формой немцев: «Ну куда ж с ними Сталину воевать, Господи прости. Это же – армия! Это не наши разнесчастные – голодные да босые. Ты посмотри только, как он одет!» – и тоже надеялся на лучшее: «Слава тебе, Господи, кончилась эта босяцкая власть, а я уж думал не доживу…»
Но вскоре восторги сошли на нет. Немцы вели себя по-хозяйски: генералитет и старшие офицеры заняли лучшие квартиры в самом центре Киева – на легендарном Крещатике. Солдаты и младшие офицеры массово изымали продукты питания. Сразу же вышел приказ населению: под страхом казни в кратчайший срок сдать огнестрельное оружие и радиоприемники. Угроза расстрелом прекратила стихийные разграбления оставленных без присмотра магазинов. Киевляне невесело шутили: похоже, смертная казнь – единственное наказание, известное новой власти. Впрочем, несмотря на смертельные угрозы в приказах, немцы пребывали в прекрасном расположении духа.
Настроение оккупантов изменилось очень скоро – уже 24 сентября. В этот день столицу Украины сотрясли мощные взрывы. Первые бомбы взорвались в здании «Детского мира» на углу Крещатика и Прорезной улицы, где располагался немецкий гарнизон, а также в бывшей кондитерской. За ними последовал взрыв в гостинице «Спартак» через дорогу – там находилась комендатура, возле здания в момент взрыва стояли десятки немецких автомобилей. В центре города вспыхнул гигантский пожар, полыхавший несколько дней – по масштабам он вполне сравним, например, с московским пожаром 1812 года. Пламя охватило около 20 гектаров.
Во взрывах и пожарах погибли сотни немцев и киевлян (точной статистики до сих пор нет), а исторический центр Киева был практически полностью разрушен. В частности, украинская столица потеряла два знаковых здания, которые во многом определяли лицо города до войны: городскую Думу и построенный еще до революции 70-метровый «небоскреб Гинзбурга». Всего было разрушено порядка 940 строений. Без крова остались около 50 тысяч горожан.
Точных сведений об операции по минированию центра Киева до сих пор тоже нет. Однако нет сомнений: еще до отступления советских войск взрывные устройства заложили сотрудники НКВД – впоследствии киевляне вспоминали, как по ночам во дворы заезжали подозрительные машины. Никто не придал этому особого значения, да и разбираться желающих не нашлось: еще свежи были в памяти тревожные ночи 1937 – 1938 годов – пика репрессий, когда после ночных визитов «воронков» исчезали целые семьи. До сих пор идут споры о цели столь жестокой акции советских спецслужб. По одной из версий, чекисты желали не только нанести немцам как можно больший урон, но и максимально их разозлить, тем самым сделав сопротивление населения неизбежным – как ответ на массовые репрессии.
Так или иначе, подтолкнуть немцев к репрессиям явно удалось. После взрывов в центре Киева оккупанты действительно озверели. То были уже отнюдь не с иголочки одетые, розовощекие, улыбающиеся «господа», уверенные в своем превосходстве представители «высшей расы». В испачканной, поврежденной форме, окровавленные, с чумазыми лицами немцы рыскали по Киеву в поисках диверсантов; во взглядах их сквозил страх. А большой страх, как известно, нередко ведет к насилию.
К тому времени, как немцы заняли Киев, уже действовал приказ о поголовном истреблении евреев на оккупированных территориях СССР. Это являлось неотъемлемой частью людоедской расовой политики Третьего рейха. Однако обычно уничтожению предшествовали предварительные шаги: регистрация, концентрация и изоляция. В Польше (Варшава, Лодзь), на западе Украины (Львов) и в Беларуси (Минск) создавались огромные еврейские гетто.
Однако обострение обстановки в Киеве побудило оккупантов «решить еврейский вопрос» ускоренными темпами. После большого пожара в городе воцарилась мрачная, зловещая атмосфера. Затишье ощущалось как предвестье новой бури. В городе распространялись слухи о причастности к взрывам евреев – и слухи эти, конечно, способствовали росту бытового антисемитизма. А вскоре киевлян взбудоражила очередная громкая новость.
«Поздравляю вас! Ну! … Видно, правду говорят, что это они Крещатик сожгли. … Пусть теперь едут в свою Палестину, хоть немцы с ними справятся. Вывозят их! Приказ висит», – услышал Толя Кузнецов от своего деда. Он вспоминал, что тут же стремглав побежал на улицу. На заборе была наклеена серая афишка на плохой оберточной бумаге, без заглавия и без подписи:
«Все евреи города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской улиц (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч. Кто из евреев не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные евреями квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян».
Очевидно, текст приказа составлял немец: названия улиц искажены. Всего по городу было расклеено около двух тысяч подобных объявлений. В романе Кузнецов приводит текст по памяти – он отличается от текста оригинального приказа, который хранится в архивах; впрочем, разница несущественна.
Двенадцатилетней Толя Кузнецов – любопытный, непоседливый подросток – конечно, не мог пропустить такого зрелища, как массовое «выселение» из Киева евреев. Поначалу он воспринимал это как очередную забаву, ему в голову даже приходили мысли в духе все того же бытового антисемитизма: «И вдруг – неожиданно для самого себя, прямо как-то стихийно – я подумал словами деда, даже с его интонацией и злобой: А! Ну и что? Вот пусть и едут в свою Палестину. Хватит, разжирели! … И Шурка Маца (приятель Толи Кузнецова – М. К.) – тоже жид пархатый, хитрый, вредный, столько книг у меня зажилил!»
Толя видел, как евреи выходили еще затемно, чтобы оказаться пораньше «у поезда» и занять места. Среди них было много детей, стариков, инвалидов: большинство мужчин мобилизовали в армию, немногим «блатным» или накопившим солидные капиталы удалось эвакуироваться; остались старые, малые и немощные.
«Перехваченные веревками узлы, ободранные фанерные чемоданы, заплатанные кошелки, ящички с плотницкими инструментами… Дети громко плакали, а старухи несли, перекинув через шею, как гигантские ожерелья, венки луку – запас провизии на дорогу… По Глубочице поднималась на Лукьяновку сплошная толпа, море голов, шел еврейский Подол. О, этот Подол!.. [Этот самый вопиющий район Киева можно было узнать по одному тяжкому воздуху – смеси гнили, дешевого жира и сохнущего белья. Здесь испокон веков жила еврейская нищета, голь перекатная: сапожники, портные, угольщики, жестянщики, грузчики, шорники …]».
Сцены «выселения» потрясли мальчика, пробудили в его душе теплые, подлинно человеческие чувства: «Да зачем же это? – подумал я, сразу начисто забыв свой вчерашний антисемитизм. – Нет, это жестоко, несправедливо, и очень жалко Шурку Мацу; зачем это вдруг его выгоняют, как собаку?! Пусть он книжки зажиливал, так это потому, что он забывчивый, а я сам – сколько раз его несправедливо лупил?»
Большинство участников тягостного шествия по-прежнему не знало, что их ждет – точнее, верило, что планируется именно переселение евреев. Этому способствовало заявление девяти ведущих раввинов накануне: «после санобработки все евреи и их дети, как элитная нация, будут переправлены в безопасные места…». Сделано оно было под дулами немецких автоматов.
Но в толпе уже ползли тревожные слухи. Одна взволнованная немолодая женщина сказала: «Люди добрые, это смерть!». Старухи в ответ заплакали – «как запели». Кто-то рассказал, что видел караимов в длинных, до пят, хламидах. Они всю ночь молились в своей синагоге, вышли и проповедовали: «Дети, мы идем на смерть, приготовьтесь. Примем ее мужественно, как принимал Христос». Какая-то женщина отравила своих детей и отравилась сама, чтобы не идти. У Оперного театра из окна выбросилась девушка…
Вдруг откуда-то донеслось, что впереди, на улице Мельникова, – оцепление: за него пропускают, а обратно – нет. Людское море заволновалось, зашумело. Толя Кузнецов испугался: вдруг он не выберется из толпы и его самого увезут? Мальчик судорожно протискивался сквозь ряды, а потом наконец выбрался и долго брел по опустевшим улицам. Временами он сталкивался с опоздавшими – они догоняли основной поток. «Из ворот им свистели и улюлюкали вдогонку…»
Толя вскоре очутился дома и о происходящем в Бабьем Яру догадался по звукам выстрелов. А рассказать в подробностях о том, что там происходило, могли впоследствии лишь палачи (но эти – крайне неохотно, всячески преуменьшая свою роль в произошедшем) и чудом уцелевшие. Последних оказалось всего лишь 30 – из более чем 100 тысяч (по другим данным – около 150 тысяч) евреев из Киева и других украинских городов, расстрелянных в Бабьем Яру за годы оккупации. Только 29–30 сентября 1941 года там был уничтожен, по подсчетам самих нацистов, 33771 человек – не считая детей до трех лет…
Актрисе Киевского театра кукол Дине Проничевой накануне войны исполнилось тридцать. Как и тысячи других киевских евреев, она узнала о «переезде» из расклеенных повсюду копий приказа. Муж Дины был русским, фамилия русская – да и внешне она не напоминала еврейку, хорошо говорила по-украински. Приказ Дина обсудила со своими родителями – решили, что старики поедут, а она только проводит их и останется в Киеве с детьми – сыном и дочкой. И будь, что будет.
Рано утром 29 сентября Дина была у родителей, в доме по Тургеневской улице. Те уже собрались: взяли одежду и самое необходимое, ценностей у них не было. Переживали: маме Дины недавно сделали операцию – как она перенесет дорогу? Почему-то не сомневались: «на Луьяновке всех посадят в поезд и повезут на советскую территорию».
В городе было очень много людей – особенно на улице Артема. Люди двигались пешком и на двуколках, изредка попадались даже грузовики. Поток двигался крайне медленно… У каких-то ворот, внимательно поглядывая на девушек, стояли немецкие солдаты. Видимо, Дина им понравилась – ее громко позвали помыть полы, но девушка отмахнулась.
В какой-то момент Дина вместе с толпой достигла места, где необходимо было аккуратно сложить личные вещи. Некоторые увидели в этом хороший знак: «вещи идут, конечно, багажом – разберемся на месте». Но Дине стало жутко: «ничего похожего на вокзал железной дороги. Она еще не знала, что это, но всей душой почувствовала: это не вывоз. Все что угодно, только не вывоз». Наверняка многие ощущали подобное – но совсем немногие боялись себе признаться в самых страшных подозрениях…
Граждане СССР жили в информационном вакууме. Абсолютное большинство советских евреев в 1941 году и слыхом не слыхивали о зверствах Гитлера в Европе: в советских СМИ об этом не говорилось ни слова. А старшее поколение еще помнило Первую мировую войну – как немцы были на Украине и относились к евреям вежливо, с уважением.
Тем временем людей заставили снимать теплые вещи. К Дине подскочил солдат и ловко стянул с нее шубку. «…Она ощутила животный ужас, сознание ее затуманилось». Родители просили Дину возвращаться – она кинулась к оцеплению, стала объяснять ситуацию: только провожала, в городе остались дети… Но у нее проверили паспорт – и не выпустили. Тайком Дина разорвала паспорт на мелкие кусочки и выбросила. В хаосе она высматривала родителей – но тех уже запустили дальше, она не могла их догнать – очередь остановилась. А вскоре начался ад…
Люди проходили по живому коридору из немецких солдат – те орудовали дубинками, в кровь избивая обреченных на смерть. А дальше – на площадке, поросшей травой, – с людей срывали остатки одежды и продолжали избивать, чтобы не дать опомниться. В этот момент Дина в последний раз услышала голос мамы: «Доченька, спасайся, ты не похожа!»…
Девушка вняла совету и отошла в сторону. У нее оставались документы – трудовая книжка и профсоюзный билет – где национальность не указывалась. На этот раз русская фамилия убедила конвоиров, что Дина здесь случайно – таких, как она, «провожающих», набралось человек пятьдесят.
А в это время уже вовсю раздавались пулеметные очереди… Все происходившее Дина воспринимала как в безумном, чудовищном сне. Но потом она всю жизнь не могла забыть, что некоторые истерически хохотали, а кое-кто поседел у нее на глазах – в очереди на расстрел. «Матери особенно копошились над детьми, поэтому время от времени какой-нибудь немец или полицай, рассердясь, выхватывал у матери ребенка, подходил к песчаной стене и, размахнувшись, швырял его через гребень, как полено…»
Стало темнеть. Расстрелы кончились и, казалось, Дину должны были выпустить. Но приехала машина – из нее вышел стройный, элегантный немец со стеком в руке. Увидев на пригорке около полусотни «провожавших», он разозлился и приказал их немедленно расстрелять: «Если хоть один отсюда выйдет и расскажет по городу, завтра ни один жид не придет». В словах немца сквозил неприкрытый цинизм: неужто в городе хоть кто-то не поймет, что здесь действительно произошло?
Дину вместе с остальными подвели к краю огромного оврага с почти отвесными стенами. Девушка глянула вниз «и у нее закружилась голова – так было высоко. Внизу было море окровавленных тел, а на противоположном краю оврага Дина успела разглядеть установленные ручные пулеметы и немецких солдат»: похоже, они варили кофе среди этого ада. «Один из немцев отделился от костра, взялся за пулемет и начал стрелять. Дина не столько увидела, сколько почувствовала, как с края повалились тела и как трасса пуль приближается к ней. У нее мелькнуло: «Сейчас я… Сейчас!». Не дожидаясь, она бросилась вниз, сжав кулаки…»
Дина выжила – пули ее не задели, а тела погибших смягчили падение. Но следующие несколько дней ее жизни оказались продолжением кошмара. Сначала каратели принялись засыпать тела – Дина не шевелилась, пока песок окончательно не забил ей рот. «Тогда она отчаянно забарахталась, страшась умереть от удушья больше, чем от пули». Но ей удалось остаться незамеченной для палачей. Наверху явно не желали работать – немного побросали вниз песок и ушли.
…Потом Дина долго ползла по песчаной стене в кромешной темноте, пока не наткнулась на куст, а рядом с ним и Мотю – живого, невредимого мальчика лет девяти. Они вместе прятались от немцев, особенно тщательно при свете дня – старались укрыться где-нибудь в густых кустах. Передвигались ползком. Обессиленные, два дня без единой капли воды, они не знали, как безопасно выбраться в город – но слышали пулеметные очереди: 30 сентября расстрелы продолжились. Потом Дина поняла: все это время они были совсем недалеко от Бабьего Яра.
Утром 1 октября они продолжали ползти сквозь кусты, и Мотю заметили немцы. Мальчик закричал, предупреждая Дину – и погиб. Но немцы не поняли его слов, и Дина смогла затаиться.
В тот же день Дину все же схватили – но не расстреляли, а погрузили в машину к советским военнопленным. Их куда-то повезли, и Дина с Любой (Люба была медсестрой, попавшей в окружение) улучили момент для побега: выпрыгнули на полном ходу из кузова. Поначалу они скрывались у жены двоюродного брата Дины, затем перебрались в Дарницу.
Стараясь укрыться от гестапо, Дина постоянно меняла места пребывания. В феврале 1942 года ее вновь арестовали, и девушка 28 дней пробыла в Лукьяновской тюрьме. Спас ее полицай, который на самом деле был партизаном. Долгое время Дина была разлучена с детьми и воссоединилась с ними уже после освобождения Киева, обнаружив сына и дочь в местных детдомах. Продолжила работу в Театре кукол. В январе 1946 года выступила свидетелем в Киевском процессе над палачами Бабьего Яра, а в 1960-х годах – в аналогичных процессах в Германии. Активно способствовала сохранению памяти о трагедии: участвовала в собраниях в Бабьем Яру, поддерживала связи с выжившими.
Расстрелы евреев в Бабьем Яру продолжились 1, 2, 8 и 11 октября 1941 года. Массовые казни лиц различных категорий там не прекращались до окончания оккупации. А недалеко от Бабьего Яра, на месте бывшего военного лагеря Красной армии, был размещен Сырецкий концентрационный лагерь, в котором содержались коммунисты, комсомольцы, подпольщики и военнопленные. Всего там было казнено не менее 25 тысяч человек.
В Бабьем Яру создавался экспериментальный мыловаренный завод для выработки мыла из тел убитых, но достроить его немцы не успели. Отступая из Киева и пытаясь скрыть следы преступлений, нацисты в августе – сентябре 1943 года частично уничтожили лагерь, откопали и сожгли на открытых «печах» десятки тысяч трупов. Кости перемалывались на привезённых из Германии машинах, пепел был рассыпан по окрестностям Бабьего Яра. В ночь на 29 сентября 1943 года в Бабьем Яру произошло восстание занятых на работах у печей 329 заключённых-смертников, из которых спаслись 18 человек, остальные 311 были расстреляны. Спасшиеся узники выступили впоследствии свидетелями попытки нацистов скрыть преступления.
Палачам Бабьего Яра не удалось избежать возмездия. Главные из них были осуждены в Германии в 1947 – 1948 годах. Комендант Киева, генерал-майор Курт Эберхард – именно он отдал приказ о первых расстрелах – покончил с собой в 1947 году в американском плену, в Штутгарте. Пауль Блобель – командир зондеркоманды СС 4а, которая исполняла приказ Эберхарда – в 1948 году был приговорен к смертной казни через повешение. Три года спустя приказ был приведен в исполнение. Командира Блобеля, бригаденфюрера СС, генерал-майора полиции Отто Раша также приговорили к смерти – он умер в тюремном госпитале Нюрнберга 1 ноября 1948 года.
На скамье подсудимых Киевского процесса (январь 1946 года), где одним из свидетелей выступила Дина Проничева, в числе прочих оказался группенфюрер СС Пауль Шеер – начальник охранной полиции и жандармерии Киевской и Полтавской областей. Его, как и еще 11 немецких генералов и офицеров, 29 января 1946 года повесили на площади Калинина (ныне площадь Независимости).
А 20 лет спустя, с октября 1967 по ноябрь 1968 года, в земельном суде Дармштадта состоялся процесс над десятью участниками зондеркоманды 4а. Главный обвиняемый – заместитель Пауля Блобеля Куно Калльзен – получил 15 лет тюрьмы.
…Уже почти полвека нет в живых ни Дины Проничевой, ни рассказавшего ее историю писателя Анатолия Кузнецова. Сейчас произошедшее в Бабьем Яру холодными осенними днями 1941 года, на первый взгляд, кажется чем-то далеким и почти нереальным – будто бы пришедшим из ночного кошмара. Увы. В 2026-м прежний мир больше не выглядит столь незыблемым. Общечеловеческие ценности и нормы морали вновь проходят проверку на прочность. И потому уроки трагедии Бабьего Яра актуальны как никогда.
Дина Проничева вспоминала: когда она поняла, что это – конец, и ее охватил панический ужас, какой-то пожилой мужчина попросил помочь ему идти – он был слепым. «Дедушка, куда нас ведут?» – спросила Дина. «Детка, – сказал он, – мы идем отдать Богу последний долг».
Безвестный, беспомощный старик в 1941-м был столь силен духом, что смог встретить смерть достойно. Хочется верить, далекие потомки сумеют сохранить память о трагедии и не допустить ее повторения…
06.02.2026
Михаил Кривицкий
Библиография и источники:
Кузнецов А. Бабий Яр. М., 2010.
Круглов А. Трагедия Бабьего Яра в немецких документах. Днепропетровск, 2011.
Высоцкий Е. Бабий Яр. Безмолвный крик длиной в 75 лет. Бабий яр. Безмолвный крик длиной в 75 лет Фамилия семейный журнал
Полян П. Бабий Яр. Реалии. Кишинев, 2024.
Полян П. Бабий Яр и возмездие: судебные процессы над палачами // Неприкосновенный запас. 2023. № 3 (149). С. 45–60.
Бабий Яр: человек, власть, история. Документы и материалы. В 5 книгах. Составители Татьяна Евстафьева, Виталий Нахманович. Киев, 2004.
Книга Памяти: Бабий Яр. Автор-составитель И. М. Левитас. Киев, 1999.
Национальный историко-мемориальный заповедник Бабий Яр. babyn-yar.gov.ua
Shmuel Spector. Babi Yar // Encyclopedia of the Holocaust (4 Volumes). New York. 1990. Vol. 1. P. 133–136.
Browning Ch. R. The Path to Genocide: Essays on Launching the Final Solution. Cambridge. 1995.
Ogorreck R. Die Einsatzgruppen und die «Genesis der Endlösung». Berlin. 1996.
