top of page
Еврейски герои
Расстрелян тройкой

Борис Каневский

1944 г.р.

Борис Каневский

В июле–августе 1980 года в Москве должны были проходить летние Игры XXII Олимпиады — первые в истории Олимпийские игры, организованные в социалистической стране. Ответственность колоссальная, ведь цель — продемонстрировать всему миру преимущества социалистического строя — была понятна и врагам, пытавшимся сорвать масштабную рекламу советского режима.

Еще за два года до Олимпиады, в июне 1978 года, глава Госбезопасности Юрий Андропов указывал в своей записке в ЦК «О замыслах западных спецслужб и зарубежных антисоветских организаций» в связи с «Олимпиадой-80» на необходимость выработки соответствующих мер безопасности. Меры предполагали нейтрализацию внешних и внутренних врагов советской власти, среди которых «сионисты» занимали одну из главных позиций.

Итак, накануне начала Олимпиады на работу к сотруднику НИИ экономики при Госплане СССР Борису Ильичу Каневскому пришла парочка гэбистов, провести беседу. Математику объяснили, что в советской науке и искусстве евреи занимают непропорционально большое место. С точки зрения чекистов, то, что называлось антисемитизмом, нужно было назвать иначе. Как водилось в те времена, оперативники посулили проблемы на работе. По-видимому, просто запугивали, так как еще два года Каневский работал почти спокойно. Если не считать проблемой тот факт, что в 1981 году в его отделе появился новый сектор, состоящий из двух человек. Работа сектора заключалась в наблюдении за Борисом Ильичом и в текущей обработке данных. Отношения с руководством, впрочем, оставались весьма хорошими.

Откуда такое пристальное внимание со стороны спецслужб? Борис Ильич не был выходцем из семьи «лишенцев» или врагов народа. Родители по образованию были архитекторами, выпускниками Одесского института изобразительных искусств. Отец, Илья Нисонович, происходил из пролетарской семьи, работал военным строителем. Мама, Матильда Ильинична Винницкая, хоть и успела до революции отучиться в гимназии, но доказала свою преданность идеалам Октября отработкой на производстве. Никакой антисоветчины!

За границей Каневский никогда не жил, детство его прошло в Москве. До 1948 года семья жила в коммуналке в переулке неподалеку от Киевского вокзала, но однажды Илье Нисоновичу предложили на выбор: или орден, или отдельную квартиру. Вернувшись в июне 1945 года из Берлина, Илья Нисонович больше года работал на Дальнем Востоке, а потом строил в Подмосковье военный объект — и за ударный труд его решили поощрить. Он выбрал квартиру и перевез семью на самую окраину — туда, где когда-то располагалось имение Кутузовых, деревня Троицкое-Голенищево. Теперь это был рабочий район, напротив кинофабрики «Мосфильма». Антисемитские эскапады на окраинах были не редкостью, поэтому умение постоять за себя являлось насущной необходимостью.

Школу Борис Каневский оканчивал в 1962 году, в разгар реформы среднего образования, когда школы с 10-летки переходили на 11-летний курс обучения. Терять год не хотелось, и под конец обучения пришлось менять школу — некоторые еще оставались на старых, десятилетних программах. Школа была самая обычная — в отличие от, например, элитной Второй школы, где дети в рамках производственного обучения осваивали программирование и радиомонтаж, Каневский с одноклассниками работал руками на автобазе. Что не помешало талантливому мальчику поступить в МГУ.

Прессинг гэбистов объяснялся просто: Борис Каневский был одним из тех, кто указал советской власти на вопиющее неисполнение ею своих же законов.

Вся советская пресса пестрела заголовками: на великой интернациональной Родине всем гарантированы равные права. Но Борис Каневский вместе со своим другом Валерием Сендеровым и другими соратниками этот тезис опроверг, разоблачив дискриминацию евреев при поступлении в высшие учебные заведения.

Они стали внимательно наблюдать за вступительными экзаменами еще в 1978 году. Валерий Сендеров, преподаватель математики в московской физматшколе № 2 и диссидент, постоянно участвовал в подготовке советской школьной сборной на Международную математическую олимпиаду. Вначале он заметил, что в сборную почему-то не включают очень сильных ребят, евреев по национальности, нанося тем самым настоящий ущерб команде. Затем он обнаружил, что задачи, предлагаемые для тренировки расширенного состава сборной, брались не только из редких, в том числе иностранных книг, но и с приемных экзаменов механико-математического факультета Московского государственного университета. Задачи эти были повышенной сложности — так называемые «гробы». Которых на вступительных экзаменах быть не должно.

Такие задачи подходили для всесоюзной или международной олимпиады, но никак не для вступительного экзамена. Именно такие «гробы», как показало проведенное Каневским и Сендеровым исследование, получали абитуриенты с еврейскими фамилией или отчеством, которых иногда даже сажали в отдельную аудиторию — так экзаменационной комиссии было еще удобнее отсеивать евреев

Собранная другими еврейскими активистами статистика показала, что в 1979 году из 47 абитуриентов — не евреев, включая 14 победителей олимпиад, было принято 40. А из 40 еврейских абитуриентов, среди которых было 26 «олимпиадников», приняли лишь шестерых.

В следующем году ни один из 400 евреев — выпускников ведущих московских матшкол — даже не попытался поступать на мехмат МГУ. Всё дело было в летних олимпийских играх, из-за которых советское руководство решило проводить вступительные экзамены во все столичные вузы в одном августовском потоке. Обычно экзамены на мехмат проходили в начале июля и, в случае неудачи, была возможность подать документы в другой институт в августе. В 1980 году шанс поступить в высшую школу был только один, и особого смысла в рискованном эксперименте не было.

В том же 1980 году Борис Каневский и Валерий Сендеров написали и издали в самиздате очерк «Интеллектуальный геноцид». В нем были собраны математические «гробы», предлагавшиеся еврейским абитуриентам мехмата МГУ и некоторых других вузов, а также описаны конкретные истории несправедливого выставления им низких оценок на приемном экзамене.

В хрущевские времена серьезные ограничения в приеме евреев были в Московском инженерно-физическом институте (МИФИ), некоторые препоны чинились и в Московском физико-техническом институте (МФТИ). В то же время на мехмате МГУ было «всего лишь» три-четыре преподавателя с явными антисемитскими настроениями. Если они попадали в приемную комиссию, то придирались к лицам еврейской национальности — сугубо по личной инициативе. Однако до 1967 года, если не брать во внимание указанных преподавателей, экзаменовали условных «Смирнова» и «Рабиновича» на общих основаниях.

В 1968 году появились первые признаки того, что у ректора МГУ, академика Ивана Георгиевича Петровского, талантливого математика и весьма порядочного человека, с партбюро университета есть определенные трения. Петровский болел за науку и совершенно не интересовался происхождением подопечных. Перенеся тяжелый инфаркт, Петровский постепенно отходил от руководства. В 1969 году партбюро был дан последний бой: тогда, несмотря на большой отсев, было все же принято определенное количество евреев.

В 1969 году деканом механико-математического факультета МГУ стал откровенный погромщик из парткома Петр Матвеевич Огибалов, а в 1970 году секретарем факультетского партбюро стал Виктор Антонович Садовничий (будущий ректор МГУ; в сегодняшних интервью он объясняет, что никакой дискриминации не было, евреям «просто надо было создать идеологическую платформу» для начинавшейся тогда массовой эмиграции на Запад). При них антисемитская повестка на факультете расцвела пышным цветом.

Мехмат фактически стал «юденфрай», но с определенным исключением: на факультет проскакивали евреи — участники Международной математической олимпиады школьников. Срезать их на вступительных было невозможно чисто технически — на факультет «олимпиадников» брали автоматом.

Чтобы закрыть эту лазейку, в конце 1979 года руководство мехмата даже обратилось в ЦК КПСС с необычной просьбой: чтобы сильные школьники равномернее распределялись по ведущим вузам, ограничить число «олимпиадников», поступающих на факультет автоматом, до пяти человек. Просьба была отклонена, но сам факт обращения был весьма примечательным.

Приемная комиссия мехмата преуспела не только в талантливой подборке «гробов», но и в более тонком деле — разоблачении «криптоевреев». Один из членов вступительной комиссии вообще имел сверхъестественное чутье. Почти как собака породы доберман-пинчер, которых нацисты натаскивали на поиск немецких евреев.

После упомянутой беседы с сотрудниками КГБ в 1980 году Каневский не образумился. Через академика Андрея Дмитриевича Сахарова сборник «гробов» передали на Запад, где он был издан под названием «Еврейские задачи». Каневский вместе со своими товарищами продолжал дежурить на вступительных экзаменах и писать апелляции «зарезанным», он также составил список задач и памятку для абитуриентов-евреев.

Особенно раздражала чекистов деятельность Каневского по организации математического семинара, известного как Еврейский народный университет. Еврейский народный университет появился спонтанно. В 1978 году Валерий Сендеров и учительница, кандидат физико-математических наук Белла Абрамовна Субботовская, возмущенные наглым отсевом евреев, прямо на ступеньках у входа в клубную часть МГУ организовали альтернативу официальному образовательному процессу.

Осенью 1978 года на квартире Беллы Субботовской прошли первые занятия для 14 человек, проваливших вступительные экзамены из-за своих семитских фамилий или внешности. Поначалу читали лекции и вели семинарские занятия только Каневский, Субботовская и Сендеров, но вскоре на этих неофициальных математических курсах для еврейских детей уже преподавали звезды советской науки: Александр Виноградов, Алексей Сосинский, Иосиф Бернштейн — и еще более двух десятков известных фамилий. Число слушателей тоже возросло — приблизившись к цифрам официального набора на мехмат.

В 1982 году терпение у «конторы» лопнуло. Началась подготовка громкого процесса против разоблачителей интеллектуального геноцида и создателей Еврейского народного университета. Весной 1982 года у Сендерова провели очень детальный и громкий обыск, после чего он решил, что созрела необходимость стукнуть по столу посильнее. Диссидент решил организовать дерзкую акцию по распространению антисоветских листовок. Они были незамысловатыми и призывали людей бойкотировать бессмысленные отечественные «выборы».

Получив от Сендерова 200–300 фотокопий, Каневский разрезал их на отдельные листовки, которые планировал раскидать по ящикам на улице Островитянова, где было много ведомственных квартир сотрудников спецслужб. Но на вечер, когда должна была состояться дерзкая акция, Борису Ильичу предложили дефицитный билет в Театр на Таганке. Выбранный в подельники учащийся 1-го курса МИСиСа, слушатель Еврейского народного университета Илья Гельцер вызвался найти Каневскому хорошую замену. Это было фатальной ошибкой. О распространении листовок и запрещенные книг узнал весь стукаческий аппарат Московского государственного института стали и сплавов. Через месяц-другой начались аресты.

Аресту самого Бориса Каневского, который произошел в июне 1982 года, предшествовала «репетиция». Вернувшись однажды вечером с работы домой, Борис Ильич поднимался на свой четвертый этаж, но на уровне второго повстречал сотрудников милиции. Вместе с ними пришлось ехать в отделение. О том, что ситуация неординарная, свидетельствовали большие — майорские — погоны сопровождающих, а также нелогичная субординация: «командовал парадом» совсем юный лейтенант в милицейской форме. Умудренные опытом майоры выполняли абсолютно всё, что им говорил младший по званию. Это наводило на мысль о том, что лейтенант представлял несколько иное силовое ведомство. Причина задержания была еще экзотичнее: «Ты брал меховой магазин на Ломоносовском проспекте? Сейчас докопаемся и тебя изучим». Через два часа пришло новое указание, и те же люди, уже очень вежливо, попросили прощения за «ошибочку». Нашли, мол, подлинного преступника. Бориса Ильича отпустили.

Буквально через несколько дней после первого визита в милицию, 13 июня 1982 года, Каневский отбыл в командировку в Ростов.

20 июня 1982 года он вернулся в Москву. Почему-то его решили не брать сразу — воскресенье, не портить же отдых человеку. В понедельник после работы Борис Ильич должен был встретиться со знакомой, встреча была назначена на семь вечера, но но потом ее перенесли на шесть. По чистой случайности, телефонный разговор проходил в чужом кабинете, поэтому контора, слушавшая рабочий номер Каневского, всё прозевала.

Встретившись со своей коллегой из Еврейского народного университета и передав ей книги, Борис Ильич стоял недалеко от своего дома, на пригорке. Вдруг, без пяти семь, к его подъезду подъехала «Волга» с «гэбэшной» серией ММБ на номерах. Несколько здоровых мужиков выскочили из машины и ворвались в подъезд к Каневскому. Не дожидаясь развития событий, Борис Ильич поехал к матери арестованного за несколько дней до этого Валерия Сендерова — она была очень подавлена, женщину нужно было поддержать.

На обратном пути Каневский заметил за собой «хвост». Через несколько минут человек в годах, шествовавший буквально по пятам, указал на математика своим молодым компаньонам атлетического телосложения. Подкатила знакомая «Волга», и задержанного Каневского повезли на обыск. Сначала искали по месту прописки — в доме родителей в Мосфильмовском переулке.

В это время мать героя как раз отдыхала в доме отдыха в Дзинтари, в 20 километрах от Риги. Архаровцы устроили в квартире масштабный обыск, но ничего для себя интересного не нарыли.

Проведя ночь в отделении милиции, Каневский был поднят с новым предложением — поехать в комнату, который он снимал на станции Первомайской. Там «органам» удалось кое-что найти — хотя, скажем прямо, была изъята откровенная чушь. Среди вещей, которые должны были свидетельствовать об антисоветизме Каневского, оказались, как он вспоминает, книга Милюкова 1906 года издания с программой Кадетской партии, «Трактат о смехе» Эдмунда Гуссерля и… мамина сберкнижка. На том обыск и завершился.

После этого была еще одна ночь в «родном» 76-м отделении милиции, а затем — Бутырка.

Гэбистам очень хотелось «пришить» Каневскому распространение антисоветской литературы. Времени читать «самизат» и «тамиздат» у математика практически не было, листал в автобусе. В том же автобусе домой возвращался и арестованный к тому времени «подельник» Бориса Ильича по акции с листовками Илья Гельцер, живший по соседству. Ездили вместе и читали одно и то же — этот факт и был квалифицирован как распространение.

После Бутырки, примерно 10 июля 1982 года, Каневского перевели в следственный изолятор КГБ СССР «Лефортово». Там в камеру к Каневскому подсадили высокопрофессионального провокатора, сотрудника КГБ. Во время знакомства он сообщил, что является контрабандистом, бывшим военным, прибывшим прямиком из Афганистана. Каждый раз, через час-два после допросов Каневского, «утку» тоже куда-то вызывали. Обстановка в камере была не особо приятной.

Следствие по делу Каневского-Гельцера было окончено в начале декабря 1982 года, а 18-19 января 1983 года состоялся суд. Мерой наказания Каневскому суд определил пять лет ссылки с зачетом времени следствия и этапа к месту заключения из расчета день за три.

Еврейский народный университет фактически был разгромлен. Гельцер был приговорен условно с 3-летним испытательным сроком, 7 лет лагерей строгого режима с последующей ссылкой на 5 лет получил Сендеров, погибла при загадочных обстоятельствах соратница Каневского и Сендерова по альтернативному еврейскому университету Белла Субботовская.

В ссылку Бориса Ильича отправили далеко — в село Вагай Тюменской области, примерно в 80 километрах к северу от Тобольска. На поселении политических не было: большинство составляли потомки раскулаченных крестьян, которых в 1930-е годы отправляли «к черту на кулички» большевики. В своих собственных селах, совершенно обособленно, жили коренные жители — сибирские татары.

В селе Вагай было два основных места работы: «Сельхозтехника» и «Сельхозхимия». Первые полгода Борис Ильич работал в «Сельхозтехнике», но по состоянию здоровья был переведен на «легкую» работу, в «химию». Проблемы начались во время более чем двухмесячного этапа к месту заключения, очень тяжелого, где Каневский подхватил воспаление легких. Болезнь стала прогрессировать и, проремонтировав несколько месяцев ходовую часть тракторов, математик попал в больницу. В КГБ подумали и разрешили перевести «сиониста» в «Сельхозхимию». По всей видимости, властям было не важно, при какой строгости режима и в каких условиях сидеть Каневскому. Главная цель была — удалить его на максимальный срок из Москвы.

В середине апреля 1985 года Каневский освободился. Формально дата освобождения была 12 апреля 1985 года, но 5 апреля произошла трагедия — мать Каневского погибла при пожаре. Он получил отдельное разрешение приехать на похороны, вышел на свободу только 18-го.

В Москве и Московской области диссидентов не прописывали. Поскитавшись по столице, Каневский думал уже выезжать за 101-й километр. Однако помогла хитрость жены Лизы и тещи: они прописали бывшего арестанта в городе Клин, на самой границе с Тверской областью. Теща была в городе врачом и знала абсолютно всех. Придя к начальнику милиции с паспортами дочери и зятя, она, будто в шутку, попросила: «Слушай, моя в Сибири нашла себе муженька, пропиши по старой дружбе». Отказать он не смог. Но через пару недель в ужасе прибежал к старой подруге: «Вы мне башку рубите!» Выяснилось, что незадачливый блюститель порядка прописал в пределах Московской области довольно известного антисоветчика. Но голову никто милиционеру в итоге не отрубил, и прописка осталась.

Работал Каневский в Москве, в институте, занимающемся проблемами химических соединений. А в провинциальном Клину была выделена целая штатная единица по контролю за Каневским — великая честь!

В 1987 году мытарства Каневского подошли к концу. 7 февраля 1987 года он получил разрешение на выезд, 16 июня репатриировался в Израиль. Математикой уже не нужно было заниматься подпольно. Каневский читал лекции в Тель-Авивском университете и Университете им. Бен-Гуриона, преподавал математику в Еврейском университете в Иерусалиме и в иерусалимской школе «Шуву». Сейчас он пенсионер, но продолжает заниматься педагогической деятельностью. Борис Ильич живет с семьей в городе Маале-Адумим, у него двое сыновей.

bottom of page