Зима 1941–1942 годов выдалась чудовищно холодной. У Романа появились саночки, с которыми он выходил из гетто. Он ухитрялся привозить домой то дрова, то десяток картофелин, то немного муки. Все, что ему давали, сам не ел – берег для мамы, бабушки и Тамары.

Мама в это время впала в тяжелую депрессию. Однажды Рома услышал, как она просит подругу Чиненову, до войны работавшую в аптеке, раздобыть яд – для себя и детей. Во дворе их дома был сарайчик, и Рома все время боялся, что мама там повесится. Когда она долго не возвращалась, он бежал в этот сарайчик и проверял, нет ли ее там.

В марте 1942-го их знакомая Клара предложила: «Отпустите Тамару со мной. Есть возможность уехать в село Тельму, под Брестом. Там немецкая организация «ТОДТ» разрабатывает гравий, нужны поварихи. Тамара будет сыта, у вас одним ртом меньше». Мама согласилась. А в апреле появилась новая надежда: юденрат набирал людей для работы в имении Петровичи под Брестом. Мама посоветовалась с бабушкой Рахилью, и та поддержала: «Конечно, поезжайте с Ромой. Мы пережили здесь такую зиму!».

В Петровичах их ждали длинный кирпичный барак, кухня с огромной печью и двумя вмурованными в нее котлами, панский дом с башенками. Управляющий, «пан Капелюшник», распределил людей. Маму взяли поварихой. Каждый день она вставала в три часа ночи чистить картошку. Иногда Симу приглашали на панскую кухню готовить для гостей. Жена управляющего, узнав что женщина прекрасно шьет, советовалась с ней о фасонах платьев.

Рому с его другом Веней Курганским поставили пасти свиней. После мрачного гетто Петровичи показались ребятам почти раем. Они гоняли стадо в дубовую рощу и катались на хряках верхом, собирали под столетними липами грибы, тайком таскали яйца из-под кур. Рома даже устроил однажды импровизированный концерт перед местными – читал стихи, пел «Широка страна моя родная». В течение лета они с мамой дважды навещали Тамару – пешком, за восемнадцать километров. Сестра работала поварихой в лагере «ТОДТ», была сыта и здорова. Почти каждую неделю мама отправлялась в гетто к бабушке – возила ей продукты.

А в сентябре мама сильно простудилась – слегла с температурой под сорок. Тогда в доме управляющего Рома выпросил лекарства. Мама постепенно пошла на поправку, но вскоре заболел и сам Рома.

В октябре 1942 года, когда мама почувствовала себя лучше, она в очередной раз поехала на телеге в Брест проведать бабушку. Вернулась быстро, сама не своя: «Все, с гетто покончено!». Их остановили еще на подъезде к городу – бегущие люди кричали: «Куда вы?! Там вывозят гетто! Сейчас вас убьют вместе со всеми! Поворачивайте!»

Впоследствии историки установят: по разным подсчетам, в Брестском гетто погибли от семнадцати до двадцати тысяч евреев.

Управляющий имения собрал работников и лгал им, глядя в глаза: «Работайте спокойно. Вас никто не тронет. Мне следующей весной нужна рабочая сила. Живите и не разбегайтесь». Бежать мама не решалась, хоть Рома и твердил: «Мама, давай уйдем – вокруг леса». Она только качала головой: «Куда мы уйдем – скоро зима».

Энергичный, вечно непоседливый Рома пытался уговорить бежать и Веню Курганского, с которым пас скот. Но тихий Веня от идеи друга тоже был не в восторге: «Ну куда мы убежим? Нас поймают потом по дороге, будут бить. Убьют. А тут пан говорит, что не убьют. Со мной будет то же, что и с мамой». Раздосадованный Рома сказал тогда не по-детски уверенно: «А меня не убьют. Я убегу».

…Ранее утро 26 октября 1942 года. Еще темно. Женщины, как обычно, собирались вставать в три часа и готовить еду. Мама только оправилась от болезни, Рома еще лежал в жару. Едва успели зажечь свечи, как в комнату ворвались полицаи: «Спать! Спать, не вставать! Завтрака не будет!». Стало понятно: затевается что-то недоброе. В тревоге стали одеваться, советоваться. Полицаи заперли дверь на улицу, но на кухню можно было пробраться. Решили вылезти через окошко и собраться в общем бараке – будь что будет.

Рома, больной, босиком, в одном драповом пальтишке, даже не успев схватить шапку, пролез вместе со всеми. В общем бараке уже никто не спал. Люди сидели на нарах, перешептывались. Прошло минут тридцать-сорок. И вдруг в окна ударили фары грузовиков. Дверь распахнулась. На пороге стоял немец с фонариком. Он обвел лучом лица и скомандовал: «Раус, юде!» – «Выходи, евреи!».

Никто не хотел выходить первым. Все попятились к стене, вжались в щели между нарами. И в это время Рому будто что-то ударило по голове. Он вспомнил свои слова про побег – словно не он, а кто-то другой ему приказал: «Прячься! Ты же говорил, тебя не убьют!». Рома юркнул под нары – забился в самый дальний угол, за чемоданы и баулы. Даже мама, кажется, не заметила, куда он делся.

И тут же услышал ее голос. Люди уже двинулись к дверям, а она, догадавшись, что сын где-то рядом, сказала громко, словно в пустоту: «Если получится бежать, сынок, беги к Тамаре. Не забывайте маму». Это были ее последние слова…

На пару минут все стихло. А после – выстрелы, крики, собачий лай. Вскоре один из полицаев дважды прошел с фонариком вдоль стен – наклонялся, но под нары не полез. Рома видел только голенища его сапог. Луч скользнул рядом. Потом стали забивать окна: бах! бах! бах! Рома мог оказаться в мышеловке – надо было выбираться немедленно.

Он выполз из своего убежища. В голове уже созрел план: через имение бежать нельзя, там в каждой хате знают. Значит – только с обрыва к реке, туда, где пасли скот. Через лесок обогнуть имение, выйти на шоссе – и к Тамаре. Другого пути он не знал.

Он распахнул окно и прыгнул. У левого угла барака стоял полицай – то ли не заметил, то ли в эту секунду отвернулся. И Рома помчался через двор к реке, босиком по ледяной земле. В эти мгновения он ничего не чувствовал: ни холода, ни болезни. Бежать, бежать изо всех сил!

Он взял левее и, обойдя место расстрела, откуда еще доносились крики и выстрелы, вышел на шоссе. Холодная роса обжигала ноги, мокрый кустарник хлестал по лицу. А за спиной становилось все тише…

Впереди показался мост. Рома знал – там дежурит патруль. Что-то внутри подсказало ему: надо идти спокойно и уверенно – не торопиться, но и не сбавлять шаг. Сонные полицаи в будке лениво взглянули на одинокого мальчика: босой, даже без котомки – местная голытьба, что с него возьмешь! Дальше – перекресток, указатель на Тельму. Он свернул с шоссе, миновал большое село и наконец подошел к бараку, где жила сестра.

Тамара открыла дверь. Увидела брата – босого, грязного, в рваном пальто, с безумными глазами. Она все поняла без слов, но все-таки спросила одними губами: «А где мама?» Рома ответил голосом, каким никогда раньше не говорил: «У нас больше нет мамы». Они обнялись и зарыдали.

Когда выплакались, он стал уговаривать сестру бежать вместе. Но Тамара, глядя на него совсем взрослыми глазами, ответила: «Нет. Ты должен идти сам. Ты маленький, тебе не нужны документы. А мне уже восемнадцать. Из-за меня ты погибнешь». Она отвела брата к своему знакомому – молодому священнику Василию Волынскому. Они с женой спрятали мальчика на ночь.

Утром Тамара примчалась чуть свет: «Рома, уходи немедленно! Ночью разбежались пленные, сейчас приедут каратели!» Она сунула ему ботинки на несколько размеров больше, набитые сеном, кепку с треснутым козырьком и кусок хлеба. Он ушел. А через несколько часов Тамару и Клару с ее ребенком отвели к немецким бункерам, расстреляли в перелеске. Об этом Рома узнает только через двадцать пять лет…

Он шел вдоль железной дороги. В голове созрел план – детский, наивный, но все-таки план: двигаться вдоль железной дороги на восток и так дойти до фронта. Правда, где в это время проходит фронт, он не знал. Не знал даже, что перепутал направление и идет обратно в сторону Петровичей.

Три дня Рома скитался по лесам и полям, ночуя то в продуваемом сарайчике на торфянике, то в стогу сена. На четвертый понял: еще немного – и он просто умрет от голода и холода. Лучше уж пусть убьют, чем так. Он постучался в крайнюю хату села Стеброво. Дверь открыла одинокая женщина – баба Дарья. Больной, замерзший и жутко уставший, Рома не утратил самообладания и не раскрыл правду о себе. Мальчик озвучил заранее придуманную легенду: зовут Рома Калинчук, мама умерла в брестской больнице, отец на фронте. Баба Дарья накормила его и повела к местному войту (начальнику волости, куда входили несколько сел) – просить разрешения оставить мальчика у себя.

Войт заподозрил неладное: «Ты часом не еврей?». Тут рядом в Петровичах расстреливали». Рома с наигранным простодушием спросил: «А что такое Петровичи?» – он уже научился мастерски притворяться. Войт позвонил в полицию городка Жабинка. Там приказали привезти мальчишку. Вскоре Рома оказался в кабинете начальника полиции Гудымы – он руководил карательными акциями в округе. Гудыма допросил его и позвонил в Брест, в больницу на Шпитальной улице – проверить, умирала ли там некая Серафима Калинчук. Пока в больнице рылись в списках, Гудыма кричал в трубку, ругался. Роме не поверили: «Похоже, все-таки еврей. Вид беглеца. А если еще и связник?!» – произнес переводчик, розовощекий парень по имени Миша. Отвели мальчика к господину Эдварду – начальнику жандармерии района.

Эдвард допрашивал мальчика через переводчика. Рома стоял на своем: мама умерла, папа на фронте. Немец, казалось, потерял интерес: «Гут! Скажи, что мы разрешим ему жить у бабы Дарьи». А потом тихо процедил: «Апшисе, апшисе» – «расстрелять». Рома уловил это слово и все понял. Он уже знал его – на идиш и по-немецки…

Но их разговор услышала Флория Будишевская – красивая, энергичная полька, экономка в доме немецких офицеров. Она блестяще говорила по-немецки, и постояльцы ей доверяли. Они использовали ее как переводчицу, а начальник жандармерии Эдвард и вовсе был в нее влюблен. Флория знала практически все о планах немцев и полиции: готовящиеся облавы и карательные акции, имена провокаторов и схваченных подпольщиков. Она сотрудничала с партизанами, ее сведения помогли спасти десятки жизней. Однажды Флория уговорила знакомого капитана СС освободить четыре семьи (около двенадцати человек), которых немцы планировали расстрелять среди нескольких сотен «восточников» Жабинки: «здесь мои подруги и они не должны никуда ехать».

Обо всем этом Рома узнал позже. А пока Флория молила Эдварда отдать мальчика ей на воспитание. Начальник жандармерии уступил ей.

Так Рома попал в дом Флории. Она выкупала его, переодела в старенький костюм своего сына Мариана и повесила ему на шею медальончик с изображением Божьей Матери – он сохранил его и в глубокой старости. В новой семье Рому звали Ромэком – на польский лад. Сын Флории Мариан, курносенький мальчишка в немецкой пилотке, стал ему названым братом. Флория представила Ромэка немцам как сироту, сына умершей подруги, и велела ему держаться подальше от молодого, напыщенного нациста Шульца. Тот сразу невзлюбил приемыша, а однажды процедил сквозь зубы: «Дас ист кляйн партизан» («это маленький партизан»).

Вскоре Рома побывал на своей первой службе в костеле, куда мальчиков привела Флория. Он не знал молитв, не умел креститься по-католически – пришлось повторять за остальными. Флория помогла ему выучить «Отче наш» на польском языке. Эту молитву он запомнил на всю жизнь.

Постепенно Рома свыкся с мыслью о своем удивительном спасении – поначалу в него верилось с трудом, как в очередное чудо. Освоившись в новом доме, мальчик заметил: одна из комнат всегда оставалась запертой. Иногда ему казалось, что он слышит шаги, приглушенный разговор. Однажды, сидя на кухне, он отчетливо услышал голос – грудной, с легкой хрипотцой, необыкновенно красивый.

Оказалось, что Флория прятала свою подругу Соню Фефер – последнюю уцелевшую еврейку Жабинки. Соня была фармацевтом, ее семья до войны владела городской аптекой. В последние мгновения перед уничтожением местного гетто Флория успела предупредить Соню. Та сбежала, но податься ей было некуда. Флория не придумала ничего лучше, чем спрятать подругу на чердаке своего дома, где постоянно квартировали немецкие офицеры.

Однажды Соня сама вышла к Роме, обняла его и сказала: «Мальчик, мы оба с тобой жертвы. Таких, как мы, убивают. Если бы не эта женщина, мы бы уже давно лежали в земле».

Полтора года они прожили бок о бок. Соня целыми днями пряталась на чердаке и лишь иногда спускалась, чтобы помочь по хозяйству, но выйти на улицу не могла – дом стоял прямо напротив здания полиции. Даже когда начались советские бомбежки и все бежали в укрытие, она оставалась внутри. Один из немцев как-то увидел Соню, но Флория не растерялась: мол, это сестра из Каменца, приехала погостить.

Начальник полиции Гудыма подозревал, что Флория укрывает Соню, и поделился догадкой с Эдвардом. Флория собралась с духом и призналась во всем своему поклоннику. Женская интуиция не подвела ее: Эдвард и в этот раз не выдал. Он сказал Гудыме, что провел в доме обыск, но никого из посторонних не нашел.

Наступил июнь 1944 года. Советские войска были уже совсем рядом, до освобождения Жабинки оставались считанные недели. В один из таких дней Эдвард не зашел – буквально влетел в их дом, на лице его читалась тревога. Коварный Гудыма все же настрочил донос в гестапо на него и Флорию. Эдварда отправляют на фронт, а ей нужно немедленно уходить к партизанам: «Я знаю, что ты связана с людьми из леса. Я даже оставлю для них ящик с гранатами, чтобы этого мерзавца Гудыму прикончили. Он предал меня. Теперь я могу погибнуть на фронте».

Но в этот – поистине судьбоносный – момент Флорию подвела чрезмерная уверенность в своих женских чарах. Вместо побега она направилась в Брест к начальнику гестапо. Флория уверяла его, что честно вела хозяйство в доме немецких офицеров и не помогала тем, кого преследовал немецкий режим.

Улыбнувшись, полковник вкрадчиво сказал:

- Мы вам верим, госпожа Будишевская. У нас к вам нет никаких претензий. Езжайте спокойно домой.

И Флория вернулась в Жабинку – весьма довольная собой, даже не помышляя о бегстве. А на следующий день у ворот их дома остановилась легковая машина с открытым верхом. Из нее вышли Гудыма и высокий офицер в фуражке с черепом. Гудыма отрывисто спросил: «Где Будишевская?». Рому поразил его тон и сам вопрос – прежде он всегда обращался к хозяйке «пани Флория». Та вышла и непринужденно поинтересовалась, зачем она понадобилась с утра господам? Но незваные гости явно не желали любезничать. Офицер с нескрываемой злобой, по-русски отчеканил в ответ: «Мы не намерены отчитываться перед каждым!».

Флория медленно сняла фартук. Наверняка в этот момент она, как и Рома, думала об одном: что будет, если они войдут в соседнюю комнату, ведь там Соня… Но обыскивать дом визитеры не стали – вывели под руки хозяйку и направились к машине. В этот момент взгляды Ромы и Флории пересеклись: в ее глазах сквозило отчаяние…

Рома и Мариан побежали сообщить о случившемся Леле, сестре Флории. После вернулись – нужно было помочь Соне. К сожалению, та не дождалась их. О ее судьбе Рома узнал лишь двадцать лет спустя. Соня вышла из города и направилась в сторону ближайшего села. Она была одета крестьянкой, голова замотана в платок – вряд ли бы ее узнали. Соне встретился полицай на велосипеде, и у женщины сдали нервы: в панике она бросилась в рожь. Полицай, заподозрив неладное, выстрелил ей вдогонку. Соня Фефер погибла на месте…