Абрам Рубенчик
1927
История Абрама Рубенчика – это удивительный и трагический рассказ о еврейском мальчике, которому суждено было пройти сквозь круги ада нацистского гетто, потерять почти всю огромную семью и выжить, чтобы рассказать правду. Абрам, его старшая сестра Еха и двоюродная сестра Гинда стали символами несгибаемой воли к жизни и борьбе.
Абрам (в семье его ласково звали Авремелэ) родился в 1927 году в многодетной семье Израиля и Нахамы Рубенчик. Он был вторым ребенком из семерых: Еха, Абрам, Эля, Гесл, Хая, Ярухам и самая младшая сестренка – Тайба. Семья жила в собственном доме в Зеленом переулке, в северо-западной части Минска. Почти все их соседи были евреями. Отец работал штукатуром и маляром, зимой иногда нанимался добывать лед из реки Свислочь. Жили скромно, но дружно. Вероятно, Рубенчики – давние минчане: еще дедушка Абрама Гесл Рубенчик до революции развозил песок, который добывали в карьере на Ратомской улице. Однажды, сильно устав, он прилег отдохнуть на сырой песок, простудился и умер от воспаления легких – в пятьдесят четыре года…
У отца Абрама, Израиля Рубенчика, было пять сестер и пять братьев. Почти все они жили по соседству. Абрам помнит их поименно: тетя Тайба (погибла почти со всей своей семьей в «кровавый понедельник» – мы еще поговорим об этом), дядя Хаим-печник (погиб с женой и детьми), тетя Юдес-повариха (погибла с дочкой), тетя Эшка с мужем Лейбе Шифриным и тремя детьми (все погибли), тетя Геня Соловейчик (погибла с мужем и сыном Геслом, чудом уцелела дочь Майя – впоследствии уехала в США), тетя Сима (ушла к партизанам), дядя Лева (ушел на фронт, его семья погибла), дядя Лазарь (преподаватель зубоврачебной школы, ушел на фронт, вернулся, уехал в Израиль), дядя Арон (погиб с семьей), дядя Генах.Трагическая судьба Генаха Рубенчика – пример дикого антисемитизма, с которым евреи сталкивались даже в партизанских лесах. Во время перехода у него были стерты в кровь ноги, и, когда Генах отстал от колонны, командир догнал его и собственноручно расстрелял из автомата, заявив, что избавляется от «лишних евреев».
В своих воспоминаниях Абрам с теплотой описывает детские годы: как их – смеющихся, весело плещущихся малышей, – мыли в жестяном тазу; как мама, если кто-то заболевал, покупала сладкую халву и сдобную булку – это было настоящим праздником. Он вспоминает, как отец по утрам накидывал талес и молился, раскачиваясь, а после молитвы сматывал с руки черный ремешок тфилин.
Первые три класса Абрам учился в еврейской школе № 30 на Интернациональной улице. Учительницу звали Фаина Каплан – между собой дети добродушно подшучивали над ней, вспоминая ее куда более известную тезку, совершившую покушение на Ленина. Потом школу закрыли, и Абрам перешел в четвертый класс русской школы № 12. Посещал кружки рисования, шахмат и шашек во Дворце пионеров. С уличными ребятами играл в карты, лапту, «маялки», «ножики». Лет с десяти мальчик подрабатывал физическим трудом: пилил и колол дрова, собирал сено, разгружал на базаре арбузы, таскал ящики. «Я был счастлив, что мог помочь семье», – вспоминает он.
Зимой Абрам обожал кататься на лыжах. Для таких прогулок идеально подходили крутые спуски, в конце которых находилась Яма. Это место нашему герою никогда не забыть. Тогда, в безоблачном довоенном детстве, он и подумать не мог, что во время чудовищного погрома 2 марта 1942 года в Яме нацисты расстреляют около пяти тысяч узников Минского гетто. Многие жертвы — в том числе около двухсот сирот из детского дома вместе с медперсоналом и воспитателями — были сброшены в яму еще живыми, а затем засыпаны землей. В 1947 году здесь будет установлен памятный черный обелиск, который полвека спустя дополнит скульптурная композиция «Последний путь» архитектора Леонида Левина.
Утро 22 июня 1941 года застало Абрама на открытии Комсомольского озера. Как и многие школьники, он вместе с другими ребятами работал там на субботнике – возил тачки с грунтом, трамбовал землю. Дети трудились с охотой, шутили, смеялись, пели песни. И вдруг кто-то из взрослых сказал: «Война!». Абрам вспоминает: «Мы даже сначала не поняли, что это такое. А когда вернулись домой, то по озабоченным лицам старших почувствовали: случилось что-то непредвиденное и непоправимое». По городу поползли тревожные слухи: на окраинах немцы сбросили парашютный десант! Началась паника.
24 июня Минск подвергся массированной бомбардировке. Штаб Западного фронта, правительство республики и руководство покинули город, переехав в Могилев. На жилые кварталы падали зажигательные бомбы, повсюду вспыхивали пожары – деревянные жилые дома, коих до войны в Минске было абсолютное большинство, полыхали как свечки.
В семье Рубенчиков росла тревога. Собрались родственники – братья и сестры отца. Разгорелся спор: что делать? Многие не сомневались – надо бежать из города, быстрее спасаться от огня и бомбежек: добыть лошадь с повозкой, уложить самое необходимое и двигаться на восток, вслед за отступающей армией. Другие надеялись, что все обойдется. «Мы – народ рабочий, чего нам бояться? – рассуждал кто-то. – Коммунистов среди нас нет...» Все ждали прихода старшего брата отца – Арона. За белокурые волосы его жену Машу прозвали «Маше ди Геле» (с идиша – Маша Светлая). Образованная, симпатичная, в большой «мишпохе» Рубенчиков она считалась умницей и авторитетом. Стали спрашивать ее мнение. Абраму запомнилась фраза, сказанная тетей Машей на идиш: «Бросить хлеб и идти искать объедки? Нет, я на это не согласна!» Такие же дискуссии шли у соседей – все волновались и спорили. О том, что немцы преследуют евреев, тогда в СССР еще не знали. И семья осталась в Минске...
Тем временем напряжение в городе нарастало. Магазины не работали, на базаре было пусто. В бывшей мечети на улице Димитрова находился продуктовый склад – 25 июня население принялось растаскивать оттуда продукты. Абрам тоже не растерялся: выкатил бочонок маргарина, притащил домой ящик с конфетами – его любимыми карамельками-«подушечками». «Впоследствии эти продукты, когда не стало еды, очень пригодились нашей семье», – вспоминает он.
Возле бывшей мечети мальчик впервые увидел немцев. Они въехали на улицу Димитрова на мотоцикле с коляской. Абрам хорошо запомнил их серо-зеленые кители, парабеллумы на поясе, шмайсеры на груди. Офицер соскочил, выхватил пистолет и выстрелил вверх, разгоняя толпу. Войдя в здание мечети, он крикнул: «Was ist da los?» («Что происходит?»). Перепуганные люди прижались к стенам, никто не ответил. Некоторое время спустя немцы уехали, и вакханалия грабежа продолжилась до глубокой ночи. Особенно ценились стеариновые свечи – электричества не было, и за них временами разгорались драки.
Абрам с гордостью возвращался домой с «трофеями», чувствуя себя добытчиком. Мама же горестно качала головой: «До чего дошли люди, все грабят...». Советские деньги сразу превратились в бесполезные бумажки. Первое время они валялись на тротуарах, мальчишки жгли их на кострах. Позже установился курс: десять рублей за одну оккупационную марку.
Вскоре в Минске появились эсэсовцы. Они рыскали по улицам, иногда в сопровождении переводчиков, узнавали, где живут евреи, заходили в квартиры, искали драгоценности: «Голд! Голд!» Это было распоряжение оккупационных властей – конфисковать еврейское имущество, в первую очередь золото и серебро: кольца, серьги, столовую посуду, подсвечники, часы. Но, что куда страшнее, эсэсовцы устроили «сортировку»: хватали молодых еврейских мужчин и уводили в тюрьму (многие из них потом окажутся в концентрационном лагере в Дроздах), отпускали лишь представителей нужных профессий: печников, каменщиков, маляров, штукатуров.
Абрам тогда еще не понимал, почему немцы так агрессивно настроены по отношению к евреям. Позже он осознал, убедился на страшном опыте: то была особая политика, во всех бедах винившая его народ. Исследователь нацизма, историк и драматург Ханнес Хеер впоследствии писал: «Охота на евреев и их уничтожение осуществлялись не случайно и не стихийно. Существовала четко разработанная, утвержденная система... Желание убивать, садизм, жестокость... не могли возникнуть по приказу. Эти качества были свойственны значительной части военнослужащих. Но повод для того, чтобы эти инстинкты вышли наружу, давали приказы командиров».
Абрам Рубенчик вспоминает о концлагере в Дроздах – одном из первых в оккупированной БССР. На северо-западной окраине Минска, у самой реки Свислочь, немцы создали временный концлагерь, который потом превратился в печально известный «Шталаг-352». В июльские дни 1941 года на огромную площадку согнали большую группу военнопленных – тысяч десять или пятнадцать. Всех усадили прямо на голую землю, территорию огородили веревками, по углам поставили пулеметы. Туда же свезли всех арестованных в первые дни оккупации евреев в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет.
В «Черной книге» Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана есть рассказ человека, побывавшего в Дроздах: «В первый день тысячи людей оставили ночевать в чистом поле. Было холодно, но все плотно улеглись и так согревали друг друга. На второй день у всех была жажда, и каждый подходил к охране и просил попить воды. В ответ немцы стреляли в людей... На третий день... появился переводчик с офицером и объявляет, что до четырех часов дня будут пускать в лагерь родных с продовольственной передачей... Но тут слышим крики плачущих женщин. Народ спрашивает – что вы плачете? Тут же услышали ответ: наших мужей и детей уже нет, их убили...». Абрам в своих воспоминаниях подтверждает: каждый день в Дрозды устремлялись сотни минчан в надежде найти родных – но везло далеко не всем… После войны историки установили: всего за время оккупации в лагере погибло не менее восьмидесяти тысяч человек.
Еще до официального создания гетто в еврейских районах начались грабежи и убийства. Отец Абрама разбил межкомнатные перегородки и сделал из досок внутренние ставни на окна. Он предложил сделать то же самое сестре Тайбе, жившей напротив, в доме № 20. Но она отказалась: «Бог берег меня до сегодняшнего дня, он сохранит меня и дальше».
Однажды ночью раздался звон разбитого стекла. Потом удары по окнам и в дверь. Все замерли от страха. С улицы доносилась немецкая ругань: «Фарфлюхте юден!.. Швайнерай!..» («Проклятые евреи! Свиньи!») Внутренние ставни спасли семью. Все бросились в «малину» – убежище, вырытое в земле.
Затаившись, они слышали смутные звуки, стрельбу. Через некоторое время все стихло. Утром раздался стук в дверь. Плачущий детский голос на идиш умолял: «Лозт мих арайн! Лозт мих арайн! Ба ундз гот мен алемен гегаргет!» («Впустите меня! Впустите меня! У нас всех убили!») Это была двоюродная сестра Гинда. Все побежали в дом напротив. То, что они увидели, Абрам уже не сможет забыть никогда: тринадцать окровавленных тел – на полу, на кроватях, на диване, на кухне. Тетя Тайба лежала на полу, рядом с ней в кровати – маленький сын ее дочери Хаи, первый внук в семье. Сама Хая, старшая дочь, лежала с разорванной грудью, вокруг раны – будто следы вонзившихся когтей. «Казалось, что такую рану может оставить только дикий зверь...».
Рыдая, Гинда рассказала подробности той ночи. Эсэсовцы ворвались после двенадцати. Их было четверо, с красными повязками со свастикой, с парабеллумами. Старший крикнул: «Есть золото? Сдавайте!» Отец сказал, что золота нет. Тогда офицер что-то сказал остальным, те встали у выходов, а сам он схватил Хаю и потащил в отдельную комнату. Она кричала и сопротивлялась. Изверг изнасиловал ее, потом застрелил и выскочил разъяренный. Второй немец схватил сестренку Динку. Она вырвалась, начала бросать посуду. Немец рассвирепел и стал стрелять. Старший офицер убил маму, которая пыталась закрыть собой Мину и Софу. Ранил в живот братика Гесла, лежавшего на печке. Потом несколько раз выстрелил в отца. Тот упал и подмял под себя Гинду – этим спас ей жизнь. Девочка вся была в крови и притворилась убитой.
Сколько это продолжалось, Гинда не знала. Помнит только, что офицер сказал что-то по-немецки, и все ушли. Она не понимала, что родные мертвы – казалось, они спят. Она стала каждого будить, трясти. Очнулся только раненый Гесл на печке. Она помогла ему спуститься, дотащила до кровати...
Гинда перечислила тех,кто был в доме : мама Тайба, папа Эли, сестрички Мина, Софа, Динка, Эстер, братик Гесл, полуторагодовалый сынок Хаи, Гершн Слепак с сыном, папин брат Мейсл с женой и детьми... Всего двадцать два человека, тринадцать из них были убиты. Тот жуткий день Абрам назвал «кровавым понедельником». Но он стал лишь предвестником кошмара, который ожидал евреев Минска впереди.
19 июля 1941 года военная комендатура Минска издала приказ о создании еврейского гетто. Его текст на немецком, русском и белорусском языках расклеили на видных местах. Приказ предписывал евреям в пятидневный срок переселиться на определенные улицы. За нарушение приказа – расстрел, за укрывательство евреев – расстрел всей семьи.
Началось настоящее столпотворение. Со всего города евреи перебирались на отведенные им улицы. Трамваи не ходили, поэтому взрослые с детьми ехали кто как мог – везли вещи на колясках, тачках. Некоторые нанимали носильщиков, но те, воспользовавшись суматохой, иногда скрывались вместе с вещами. «Невозможно описать тот гвалт, шум и плач, которые сопровождали переселение», – вспоминает Абрам.
Район гетто был застроен преимущественно деревянными домами. Все улицы обнесли проволочным ограждением: двухметровые столбы, между ними через каждые двадцать сантиметров колючая проволока. «Конечно, нам, шустрым пацанам, ничего не стоило это заграждение преодолевать. Мы уходили в город в любом месте и в любое время. Мы еще не понимали, что это сопряжено с большим риском, что нужно быть очень осмотрительным. Не дай Бог, если попадешься в такой момент на глаза жандармам или самому коменданту – без слов застрелят», – пишет Абрам.
Среди еврейской молодежи зрело возмущение. Ходили слухи, что первые группы ребят уже ушли в леса к партизанам. В их числе – Михаил (Михель) Гебелев, Наум Фельдман, Зяма Окунь. Весной 1942 года двадцать человек во главе с Исроэлом Лапидусом благополучно добрались до леса под Слуцком. Это был первый партизанский отряд, костяк которого состоял из бойцов Минского гетто.
Осенью 1941 года в Минске одновременно в четырех местах немцы устроили публичную казнь – повесили двенадцать патриотов, которые спасали раненых военнопленных и помогали им уходить в лес. Приговоренных к повешению под барабанный бой вели из городской тюрьмы. У молоденькой девушки на груди висел плакат, сообщающий, что она партизанка и стреляла в немецких солдат. Это было выдумкой нацистской пропаганды. На самом деле ни в кого она не стреляла. Это была Маша Брускина, отважная подпольщица, спасавшая евреев Маша Брускина.
7 ноября 1941 года, в годовщину Октябрьской революции, немцы начали «чистку» гетто. Их целью было уничтожить как можно большее число еврейских семей, чтобы освободить часть территории для евреев, депортируемых из Германии. Абрам и его семья в это время жили во 2-м Опанском переулке – отец как «фахарайтер» (квалифицированный рабочий) получил там квартиру. Дом был одноэтажный, многоквартирный, с огромной русской печью. Абрам со старшей сестрой Ехой сразу оборудовали «малину», чтобы была возможность прятаться – из внутренней полости печи и лаза под печкой (он называется «поплец»), откуда они выгребали песок, расширяя убежище.
Рано утром 7 ноября начался погром. Немцы и полиция окружили часть гетто, объявив, что людей отправляют на работу. Тех, кто медлил, выгоняли прикладами. Колонны погнали в Тучинку, к карьеру, где уже были подготовлены рвы. Людей расстреливали из пулеметов. Детей сталкивали в рвы живыми. Полицейских из юденрата (органа еврейского «самоуправления», организованного нацистами) заставляли укладывать трупы. Некоторые из полицейских не выдерживали подобной «работы», пытались отказаться – нацисты без колебания расстреливали и их.
Абрам с отцом в это время были на работе. Двое суток их не пускали в гетто. Вернувшись, отец бросился к «малине». Бледный, как полотно, он звал жену: «Нахама! Нахама!». И та откликнулась – все были живы. «Мы обнимали друг друга и плакали от радости», вспоминает Абрам.
20 ноября последовал второй погром. Абраму запомнился рассказ о Гирсле дер-Старкере: пожилой мужчина богатырского телосложения выскочил из колонны уводимых на расстрел, бросился на немца, повалил его наземь и откусил ему нос, после чего был расстрелян... Семья Рубенчиков уцелела и в этот раз: дядя Арон вывел домочадцев по специально раздобытому пропуску. По дороге власовец заметил у тети Маши золотые зубы и захотел их выбить штыком – каким-то чудом удалось уговорить его отпустить всех, пообещав отдать золото после .
В октябре-ноябре 1941 года в Минск начали прибывать эшелоны с евреями из Германии, Австрии, Чехословакии. «Переселенцев» заверили, что везут на восток для восстановления городов – даже обещали пассажирский поезд. Но затолкали в товарные вагоны. По прибытии их поселили в отдельном районе – «зондергетто». Общение сузниками из других районов гетто им было строжайше запрещено, привезенные вещи были быстро обменены на еду, и немецкие евреи в итоге голодали сильнее местных. При этом они поддерживали на своей территории идеальный порядок и демонстративно праздновали субботу. Поначалу немецкие евреи наивно верили, что после победы Германии их вернут на родину. Однако нацисты уничтожали их с той же методичностью, что и местных: по данным немецкого историка Моники Кингреен, из пятнадцати с половиной тысяч к освобождению уцелели лишь пятьсот привезенных.
Первая зима в гетто выдалась страшной. В нетопленных, зачастую полуразрушенных домах ослабленные и больные люди гибли от холода и голода. Семья Абрама в это время насчитывала пятнадцать человек. Дети спали на нарах, взрослые всю ночь прислушивались. Голод преследовал неотступно. Спасал «бартер»: Абрам и его друзья выменивали у крестьян еду, иногда даже удавалось ее перепродавать. Но «бизнес» таил в себе смертельную опасность: ребятня каждый раз вынуждена была покидать гетто. Однажды, обменяв папины туфли на муку, Абрам попал в облаву и, спасаясь от погони, потерял все свои трофеи. Дома его встретили младшие с мольбой в глазах – а у него не было даже корочки хлеба. «Милые мои малыши, простите, что не смог накормить вас...».
Добывали еду и на товарной станции: воровали из вагонов. Однажды Абрама поймали солдаты, охранявшие станцию. И ладно бы просто поймали! Еще и отобрали банку с двойным дном, где было спрятано самое драгоценное – немного немецких марок. Мальчика избили, но он все же упросил вернуть банку. Абрам решил, что солдаты были итальянцами – обычно они были не столь жестоки, как немцы. На радостях наш герой тогда осмелел: отбежав шагов на пятьдесят, прокричал по-немецки «А у меня марки!» и показал фигу.
В другой раз, спасаясь от погони, Абрам с Ехой спрятались в кирпичном колодце и чудом не задохнулись – рядом из трубы бил пар, в убежище вскоре стало трудно дышать. В тот день из знакомых Абрама схватили и расстреляли больше десятка мальчишек. Уцелел отважный Янкеле Купер: у него было так много вшей, что его побоялись коснуться, и Янкеле убежал.
Изредка случались настоящие чудеса. Как-то младший брат Абрама Гесл копался в развалинах какого-то дома и нашел несколько золотых монет – пятерок царской чеканки. «Где ты это взял?!» – радостно вскричал отец, увидев сверкающие диски с профилем Николая II. Израиль с Абрамом и Геслом тут же помчались на место находки, но там уже вовсю копошилась ребятня, и больше Рубенчики ничего не нашли. Но и эта горстка монет составляла целое богатство: за них удалось купить несколько ведер картофеля, масло, соль и мешок муки. В семье появился запас продуктов, а Гесл ходил гордый: сумел так помочь родным!
В начале декабря 1941 года внезапно исчезла старшая сестра Еха. Все в доме плакали: Еху очень любили за ее веселый, неунывающий нрав, за смелость и находчивость. Несколько дней спустя все вздохнули с облегчением: сестра вернулась. Оказалось, они с подругой Фаней пытались дойти до Радошковичей, чтобы найти партизан. По дороге видели, как машины везут евреев на смерть, слышали крики на идиш; ночевали в стогах, в сараях. Так и не найдя партизан, уставшие и разочарованные, девушки вернулись в гетто. Этот опыт, хоть и неудачный, многому научил Еху. Она поняла, что для успешного побега из гетто нужна организованность, знание местности и помощь извне.
…День 28 марта 1942 года начинался, как настоящий праздник. Накануне Абрам с Ехой принесли мешок картофельных очистков, и мама решила испечь настоящие драники – румяные, хрустящие. Дети были сыты едва ли не впервые за время оккупации. Утром, как обычно, Абрам с отцом пошли на работу – ремонтировать дом гауляйтера Вильгельма Кубе, Еха с братом Геслом – на кирпичный завод. Дома остались Эля, Хая, Ярухам и маленькая Тайба. В тот день было объявлено, что все неработающее население должно собраться у юденрата. По слухам – для получения новых нашивок…
Дети, ничего не подозревая, пошли к бабушке Ципе. Мама, завернув Тайбу в шарф, заторопилась следом. Но на улице вдруг началась стрельба – побежали люди, стали захлебываться лаем собаки. Путь к бабушке оказался перекрыт. Мама вернулась, спрятала спящую Тайбу на кровати, прикрыв шарфом, и спустилась в «малину».
Буквально через несколько минут в дом ворвались эсэсовцы. Они крушили все на своем пути, стреляли. В «малине» затаились одиннадцать человек: еле слышно звучали слова молитв, а стук сердец казался громче набата. В это время Абрам забрался на крышу дома гауляйтера и видел, как на улицах Замковой и Димитрова собаки бросаются на людей, как старика с детьми заталкивают в душегубку…
Только на четвертый день рабочих пустили в гетто. У ворот Абрам с отцом увидели жуткую картину: двуколки, на которых свалены трупы вперемешку с окровавленными частями тел, темные лужи крови в пыли. Абрам потом долгие годы видел это во сне. Они подбежали к дому – все разбито, разграблено. Отец тогда заплакал первый раз в жизни. Папа крикнул: «Откройте, это я, Исроэл!» Мама высунулась, дико оглянулась, протянула шарф с двумя дырами от пуль и тоже зарыдала. В «малине» четверо суток без воды и пищи сидели измученные люди. Маленькая Дана, дочурка Фрейды, плакала и просила пить. Чтобы спасти всех, кто-то задушил девочку...
В тот кошмарный день Абрам потерял пятерых братьев и сестер – из семерых детей остались только Еха и он. Еха, которую также долго не пускали в гетто, успела помочь братику Геслу спрыгнуть с машины, когда его везли на расстрел – но больше Гесла никогда не видели, он все равно ушел в вечность…
«Я видел, что мама … была на грани помешательства. С воспаленными глазами, распущенными волосами, она выглядела, как безумная. Папа стал ее успокаивать. А шарф, в который мама закутала Тайбочку, весь был в застывшей крови и с двумя простреленными дырками. «Ву из майн Тайбеле!» (Где моя Тайбочка!) – раздался ее вопль. Наступила мертвая тишина. С расширенными от ужаса глазами папа и мама смотрели друг на друга. Они не верили, они еще не могли осознать всего случившегося. … В тот день папа стал совершенно седым. А бабушка Ципа … перестала говорить и не притрагивалась к пище. Мы пытались кормить ее силой, но было бесполезно. Она мычала и мотала головой, отталкивая от себя людей. Через месяц она умерла».
После мартовского кошмара 1942 года мысль о побеге из гетто не оставляла Рубенчиков – в сущности, это был единственный шанс выжить. Еха, уже имевшая опыт поиска партизан, теперь действовала решительно и организованно. Помощь пришла от белоруски Наташи Шунейко, работавшей с Ехой на кирпичном заводе. Наташа указала адрес в Старом Селе, где жили ее родственники, готовые помочь. В войну Наташа Шунейко выжила. Уцелевшие Рубенчики дружили с ней, после освобождения нередко собирались вместе, вспоминая пережитое и безвременно ушедших родных, друзей…
В начале марта 1943 года Еха и ее подруга Фаня Каплан, та самая, с которой они уже пытались бежать год назад, снова отправились в лес. На этот раз им повезло: они встретили партизана из Старого Села, который привел девушек в отряд.
Вскоре Еха вернулась в гетто, переодетая в крестьянку – в цветной курточке, черном жакете из искусственного меха и широкой юбке, с корзиной яиц и банкой сметаны. Она с гордостью объявила: «Я теперь партизанка! Меня приняли в отряд! И пришла я в гетто по заданию командования!» Родные не могли поверить глазам, счастью не было предела.
Еха приняла решение: «Кто готов – уходим сегодня вечером». Собирались спешно. Еха инструктировала: взять только самое ценное – золото, серьги, брошки, чтобы обменять у крестьян на оружие; идти ночью, соблюдать дистанцию, не теряться. Абрам с двоюродной сестрой Гиндой бросились оповещать надежных друзей и знакомых, давно мечтавших уйти в лес. То были свои, проверенные суровой жизнью в гетто ребята: Янкеле Купер, Хаим Гольдин, Бета, Лариса, Гришка-танцор.
Когда стемнело, в разных местах, небольшими группами ныряли под колючую проволоку и уходили через русский район. Абрам надел новую зимнюю шапку-ушанку и поднял повыше воротник, чтобы не выделялся «еврейский» нос. Вообще он оделся как можно красивее – по легенде, русского жениха вели к невесте под руки две ее подружки.
Прошли двенадцать километров. Еха падала с ног от усталости – не спала больше двух суток, женщины помогали ей идти. Наконец добрались до Старосельского леса; местами еще лежал снег, было сыро и холодно. Вздрагивали от каждого шороха, издалека доносился волчий вой. Когда наконец рассвело, вышли на опушку – вдали показались хаты. Страхи ночного леса отступили, но Еха одернула: наоборот, среди людей нужно быть особенно бдительными. Она с двумя девушками пошла на разведку в деревню, остальные затаились в лесу. Но все обошлось: карателей в Старом Селе не оказалось.
Беглецов приютила женщина, связанная с партизанами. Она посоветовала искать оружие в лесу – там Абрам и его друзья со временем нашли много всякой «всячины»: затворы, стволы, обоймы с патронами, сумки от противогазов. Нашему герою попался целехонький карабин, смазанный жиром. Абрам прикрепил к прикладу ремень, снятый со штанов, и подпоясался веревкой. Гордый и счастливый, юноша сразу почувствовал себя взрослым.
Попасть в отряд оказалось не так просто: партизаны бывали в Старом Селе довольно редко, к тому же рядовые «мстители» не обладали нужными полномочиями. Но однажды Абраму повезло. В Старом Селе появился комиссар Иван Петрович Казак, который ранее взял в отряд Еху. Абрам, увидев его, подошел и попросился. Казак спросил: «А что ты у нас делать будешь?» – «В разведку ходить. У меня и карабин есть!» – выпалил Абрам. Комиссар улыбнулся и приказал зачислить его в отряд.
Мама, наблюдавшая за этой сценой, заплакала: «Иди, иди, мой сыночек! Хоть ты и Еха отомстите за все и за всех».
В первый же день Абрама поставили в дозор на окраине деревни Лисовщина. Опытный партизан научил пользоваться карабином: показал, как заряжать и разряжать, как целиться и ухаживать за оружием. Абрам простоял в дозоре часов пять – казалось, прошла целая вечность. Есть хотелось неимоверно. Наконец пришли двое партизан, один сменил его. Валившегося с ног от усталости, замерзшего Абрама отвели в штаб, накормили жирным картофельным супом с мясом. Ел он без конца – все не мог насытиться. Потом незаметно напихал мяса в карман, прорезав подкладку – как, бывало, прятал еду в гетто. Попросился у командира навестить маму с двоюродной сестрой Гиндой, отнес им буханку хлеба. Маму потом он не видел год, почти до самого освобождения – но знал, что она жива.
Партизанские «будни» были под завязку забиты событиями. Абрам участвовал в разведке на станции Олехновичи, выяснял графики немецких эшелонов. Во время налета на Воложинский полицейский участок юный Рубенчик проявил особое мужество: первым ворвался в хату главаря местных коллаборантов и, не дав опомниться, взял в плен его и его брата. Впоследствии воложинские «языки» оказали неоценимую помощь в выявлении предателей.
Партизаны здорово досаждали немцам, и гитлеровцы, желая окончательно расправиться с ними, в какой-то момент блокировали пущу: отряды оказались в плотном кольце. Абрама и еще нескольких ребят (среди них были его старые друзья Янкеле Купер и Хаим Гольдин) поставили в дозор. Старший, Ваня Хохлов, ушел за едой и пропал. Трое суток они сидели почти без пищи, слушали выстрелы. Потом пошли в сторону лагеря, но там уже были немцы. Двинулись к болоту – единственному месту, куда гитлеровцы боялись соваться. Комары заедали насмерть, временами ребята брели по грудь в трясине. Пять суток спустя, изможденные, наконец-то встретили партизанский отряд. Абрам так ослабел, что его несли на самодельных носилках. Двое бывших военнопленных – Костя Рожков из Саратова и еще один парень, с Кубани, – тащили его сквозь болота, не дали погибнуть.
Но в партизанской жизни случалось всякое. Однажды подвыпивший партизан попытался выменять у Абрама его карабин, а когда юноша отказался – прижал к стене и выхватил пистолет: «Ах ты, жиденок! Считаю до десяти: раз… два… три…». Выручила бесстрашная Еха: изо всей силы ударила пьяницу по руке прикладом автомата, и тот рухнул наземь с переломом.
Абрам вспоминает еще один пример вопиющего антисемитизма. После успешной акции (удалось пустить под откос немецкий эшелон и надолго задержать движение по железной дороге) партизаны на радостях выпили и возвращались в отряд через лес на телеге. Лошадью правил еврей Подберезкин, позади него сидели трое. Пьяный партизан Козлов тихо предложил «кокнуть этого ж*да», а его приятель – тоже не вязавший лыка – спорить не стал: «хочешь – кокни. И хрен с ним». Выстрелом Подберезкину снесло полголовы. Ужас случившегося привел партизан в чувство, мужики мгновенно протрезвели. Но, опасаясь наказания, командир отделения предпочел замять инцидент: сообщили, будто бы Подберезкина сразила немецкая пуля. Однако в это время партизанское движение уже было достаточно организованным, в крупных соединениях действовали особисты, да и вся история вызвала большое подозрение. Проведенное расследование установило истину. Участники этой истории не смогли отвертеться и дали детальные показания. Скрывшего правду командира отделения расстреляли, а убийцу – судя по всему, убежденного антисемита, – с позором повесили.
Один из эпизодов запомнился Абраму особо. Как-то Еха заступила в дозор и… заснула. Подобное с ней случилось впервые – несмотря на постоянную усталость. Как на беду, ее грубую оплошность заметил командир партизанской бригады. Еху Рубенчик судили, один из взводных уже озвучил приговор – за грубое нарушение дисциплины на боевом посту… Расстрел! Все это происходило у Абрама на глазах – личный состав отряда выстроили на поляне, а в центре стояла Еха с побледневшим, каменным лицом. Она не произнесла ни слова.
Абрам не мог поверить в происходящее: расстрелять?! Его Еху – бесстрашную, отважную, никогда не унывающую. Еху, которая спасла остатки семьи Рубенчиков? Слово резануло по сердцу, словно ножом.
Юноша не выдержал: вышел из строя и сдавленным голосом прокричал: «У нас в семье было семь детей, пятерых из них фашисты убили. Если вы Еху расстреляете, я и себя убью…» Опешивший командир отряда отобрал у Абрама карабин, все стали перешептываться. Командование решило заменить расстрел на гауптвахту, а потом отправить Еху на самую опасную операцию. Слава Богу – она не только успешно ее выполнила, но и не получила ни царапины…
Весной 1943 года в партизанскую зону хлынул поток беженцев из гетто: женщины с детьми, старики, сироты. Со временем командование решило создать отдельный семейный лагерь. Его организатором стал Шолом Зорин, бывший узник минского концлагеря на улице Широкой, бежавший к партизанам и ставший командиром конного взвода. Зорин лично пришел в Старое Село, нашел маму Абрама Нахаму, других женщин и объявил: «С сегодняшнего дня я являюсь командиром семейного отряда. Надо срочно посылать в Минск людей, чтобы как можно больше вывести из гетто евреев». Двоюродная сестра Абрама, одиннадцатилетняя Гинда вызвалась идти проводницей. Зорин удивился ее смелости, но согласился. Впоследствии Гинда не раз ходила в гетто по заданию командира: собирала людей, объясняла маршрут, предупреждала об опасностях.
Нахаму назначили главным поваром отряда – она готовила пищу в огромных котлах на десятки ведер. При отряде действовали пекарня, колбасный цех, даже медпункт, где работали врачи из гетто. Доктор Лифшиц, гинеколог по образованию, делала хирургические операции и даже выезжала помогать в другие отряды. Отцу Абрама Израилю Зорин, зная его кристальную честность, доверил должность старшины хозяйственного взвода. Позже отец выполнял и боевые задания.
В начале июля 1944 года, когда Красная Армия уже освобождала Минск, остатки разбитых немецких частей пытались прорваться на запад через Налибокскую пущу. 6 июля они наткнулись на заставу отряда Зорина. Шолом Зорин, несмотря на численное превосходство врага, решил принять бой, чтобы защитить семейную часть лагеря. В отчаянной схватке погибли шестеро партизан, командир был тяжело ранен в ногу – ее пришлось ампутировать. Но немцев остановили.
В июле 1944 года Абрам с родителями и сестрой вернулись в освобожденный Минск. Город лежал в руинах. Дом в Зеленом переулке уцелел, но в нем теперь жили чужие люди, нажившиеся на еврейском горе. Они нагло утверждали, что купили дом у хозяев. Пришла Еха, участвовавшая в партизанском параде, с автоматом на плече. Она выстрелила вверх и крикнула: «До завтрашнего дня, чтобы вашей ноги здесь не было! Мы воевали, а вы наживались! Вон из нашего дома!». Здорово испугавшись, самозванцы убрались.
В октябре 1943 года последние узники гетто – 28 человек, включая женщин и детей – замуровали себя в пещере на еврейском кладбище. Почти девять месяцев они прожили в абсолютной темноте, питаясь сухарями и талой водой. До освобождения дожили 13 человек.
В послевоенном Минске Абрам учился в вечерней школе, работал, помогал отцу. Дядя Лазарь, вернувшийся с фронта, обучил его зубопротезному делу. Наш герой женился на Софе – она работала детским врачом, родились дочери – Бэлла и Рая. Но антисемитизм в СССР все нарастал. Дочь Бэлла в 14 лет стеснялась отчества, младшая, Рая, однажды сказала: «Я не сказала девочке, что я еврейка». Эти слова стали для Абрама ударом. Он понял, что его семье в Стране Советов не место. С каждым днем крепла уверенность в необходимости репатриации в Израиль.
Еха с мужем Зеликом Либерманом, польским евреем, уехала туда одной из первых – происхождение супруга значительно облегчило отъезд. Абрам с семьей подал заявление в ОВИР. Начались бесконечные мытарства: отказы, обвинения в сионизме, насмешки: «Мальчик нашелся, к маменьке в Израиль захотел. Что тебе здесь не хватает? Имеешь жену – детского врача, дети занимаются в английской школе. Что еще надо? Апельсинчиков захотел?»
В 1967 году, когда уже получили визу, началась Шестидневная война, и СССР разорвал дипотношения с Израилем. Визу аннулировали. Только в 1969 году семья Абрама – одна из первых среди минских евреев – получила разрешение и репатриировалась в Израиль. Там его ждала теплая встреча с сестрой Ехой, двоюродной сестрой Гиндой, бывшими партизанами.
Дочери Абрама Рубенчика нашли в Израиле свое призвание. Во втором издании мемуаров, вышедшем в 2006 году, он с гордостью рассказывает об их успехах. Старшая, Бэлла, получила медицинское образование, продолжив семейную традицию. Она вышла замуж за Гидеона, высококлассного специалиста в области ортопедии. В их семье родились трое детей. Старший сын получил высшее образование в Америке и остался там работать, став гордостью деда. Старшая дочь Дана отслужила в армии обороны Израиля. Младшая , Натали, успешно училась в школе.
Младшая дочь Абрама Рая стала учительницей и одновременно получила вторую профессию – диетолога. Ее муж Шломо – бизнесмен. В их семье также трое детей. Старшая дочь Карина училась в Тель-Авивском университете на гигиениста, а четырнадцатилетняя Имбаль помогала маме воспитывать младшую сестренку Амитик.
Абрам вспоминает, как в детстве он платил соседскому мальчику две копейки, чтобы тот дал ему подержаться за велосипед, и с гордостью заключает: его наследники живут в процветании и достатке, но, что еще важнее – в свободной и дружественной атмосфере, и все пути перед ними открыты.
Абрам Рубенчик посвятил значительную часть своей жизни сохранению памяти о трагедии Минского гетто. В 1999 году вышла его книга «Правда о Минском гетто», затем переведенная на иврит и английский. Он участвовал в установке памятника погибшим партизанам в Налибокской пуще, инициировал открытие мемориальной доски в Старом Селе в благодарность жителям, спасавшим евреев.
Из большой «мишпохи» Рубенчиков– уцелела лишь горстка. Абрам стал голосом тех, кто не дожил до освобождения. Его книга – не просто мемуары, это завещание: «Без прошлого нет будущего. Будем помнить!»
07.04.2026
Михаил Кривицкий
Библиография и источники
Рубенчик А. Правда о Минском гетто / А. Рубенчик; лит. запись и ред. Г. Розинского, Г. Куковенко. Тель-Авив. 1999 – 1-е издание; 2006 – 2-е издание (В Минском гетто и партизанах).
Альтман И. А. Холокост и еврейское сопротивление на оккупированной территории СССР / И. А. Альтман; под ред. проф. А.Г. Асмолова. М. 2002.
Встали мы плечом к плечу… Списки евреев-партизан по материалам Национального архива Республики Беларусь / сост. И.П. Герасимова. – Минск. 2005.
Выжить – подвиг: воспоминания и документы о Минском гетто / Сост., предислов. И. П. Герасимова, В. Д. Селеменев. Минск. 2008.
Гебелева С. М. Долгий путь к заветной улице / С.М. Гебелева. – Минск. 2010.
Грайфер И. Короткий рассказ о длинной жизни. Свидетельства трагедии и борьбы в Минском гетто 1941–1944 гг. / И. Грайфер. Минск. 2012.
Иоффе Э. Г. Белорусские евреи: трагедия и героизм: 1941–1945. Минск. 2003.
Иоффе Э. Г. Тростенец. Трагедия народов. Память / Э. Г. Иоффе. Минск. 2010.
Когда слова кричат и плачут: Дневники Ляли и Берты Брук. Минск. 2004.
Козак К. И. Иностранные евреи в Беларуси: историографические формы и представления // Сост. Басин З. Я. Уроки Холокоста: история и современность: Сборник научных работ. Минск. 2010.
Мачиз А. Свидетельства трагедии и борьбы в Минском гетто 1941-1943 гг. / А. Мачиз. Минск, 2011.
Мінскае антыфашысцкае падполле / Аўт.-укл. Я. І. Бараноўскі, Г. Дз. Кнацько, Т. М. Антановіч і інш. Мінск. 1995.
Мінскае гета 1941–1943 гг.: Трагедыя. Гераізм. Памяць. Матэр. міжнар. навук. канф. 24 кастр. 2003 г., Мінск. Адк. рэд. В.Ф. Балакіраў, К.І. Козак. Мінск. 2004.
Минское гетто: 75 лет спустя. Научный сборник / под ред. Л.А. Терушковой и др. М., 2020.
Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Фонд 3500 (Белорусский штаб партизанского движения). Оп. 4. Д. 241. Том 2. Л. 311.
Памяць. Мінск. Кніга 4-я. Мінск. 2005. С. 61, 72–73.
Рубенчик Абрам Израилевич. Личный листок по учету партизанских кадров // Интернет-ресурс «Партизаны Беларуси». Рубенчик Абрам Израилевич 1927 год рождения – Партизаны Беларуси
Смиловицкий Л. Катастрофа евреев в Белоруссии, 1941–1944 гг. Тель-Авив. 2000.
Смиловицкий Л. Холокост в Беларуси и судьба Минского гетто // Минское гетто: 75 лет спустя. Научный сборник. М. 2020. С. 8–29.
Смоляр Г. Менскае гета: барацьба савецкіх габрэяў-партызан супраць нацыстаў. Мінск. 2002.
Смоляр Г.Д. Мстители гетто / пер. с идиш М. Шамбадал. М. 1947.
Трагедия евреев Белоруссии (1941-1944 гг.). Сборник материалов и документов / сост. Р.А. Черноглазова, Х. Хеер. Минск. 1997.
Трейстер М. Проблески памяти. Воспоминания, размышления, публикации. Schimmer vom Gedächtnis... Erinnerungen, Überlegungen und Publikationen. Отв. ред. К.И. Козак. Минск. 2007.
Холокост в Беларуси. Трагедия и память. Документы и материалы / отв. ред. А.К. Демянюк. Минск. 2022.
Черная книга: о злодейском повсеместном убийстве евреев немецко-фашистскими захватчиками во временно оккупированных районах Советского Союза и в лагерях Польши во время войны 1941–45 гг. / под ред. В. Гроссмана, И. Эренбурга. Иерусалим. 1980.
Cholawski S. The Jews of Belorussia During World War II. Amsterdam. 1998.
Heer H. It was Hitler. The liberation of the Germans from their past. Berlin. 2005.
