Хася Пруслина
1905 – 1972
Хася Менделевна Пруслина родилась 20 января 1901 года в деревне Горбачево Полоцкого уезда Витебской губернии, в многодетной еврейской семье. Отец Мендель Борух был потомственным портным, мать Дина Хая вела домашнее хозяйство. Детская фотография 1911 года запечатлела будущую подпольщицу рядом с братьями Залманом, Меером и Матвеем: стройная девочка с внимательным взглядом, уже тогда даже внешне выделявшаяся внутренней силой и упорством; старшая дочь, с ранних лет помогавшая родителям в их нелегких буднях.
В 1912 году Хася закончила трехклассную народную школу, а после долгое время была вынуждена помогать отцу в его ремесле. Но с ранних лет она тянулась к знаниям, и в 1920 году уговорила родителей отпустить ее для получения образования в Витебск. Там Хася год проучилась в техникуме, но рассудила, что институт гораздо перспективнее. Для поступления пришлось экстерном сдать четырнадцать (!) экзаменов: среднего образования у девушки не было, но она много читала и обладала поистине феноменальной памятью.
В это время произошло укрупнение БССР – Витебская область вошла в состав республики, а местный институт подчинили Белорусскому государственному университету в Минске. Получилось, что Хася автоматически поступила в БГУ – на педагогический факультет. После его окончания девушка пять лет работала преподавателем истории в Минском педагогическом техникуме.
Успешный педагогический опыт и неподдельный интерес к истории обусловили следующий шаг: поступление в аспирантуру по истории народов СССР. Параллельно с учебой Хася Пруслина преподавала историю в Комвузе, Минском медицинском институте. Накануне войны она попросила отпуск, чтобы закончить диссертацию; успела написать три главы. Впоследствии текст сгорел… А личное счастье Хаси составляли дети: сын Май и дочь Дина.
Война ворвалась в жизнь Хаси Пруслиной, как и в жизни миллионов советских людей, разрушительным ураганом. В первые же дни войны Хася с детьми покинула горящий город. Шли на восток, в Борисовском направлении, но далеко уйти не удалось: дорогу перерезали немецкие танки. Беженцев обстреливали с самолетов, было много убитых – пришлось повернуть назад. До октября Пруслины оставались в районе Узды, городка в семидесяти километрах к юго-западу от Минска. Но пришлось уйти и оттуда: нависла угроза, что их выдадут оккупантам.
Захваченный уже 28 июня, Минск был неузнаваем: дом, где жили Пруслины, разрушен, родные оказались в гетто: еще в июле по приказу нацистов оно было создано в районе Юбилейной площади. На территорию, составлявшую чуть больше двух квадратных километров, согнали около ста тысяч человек – все еврейское население Минска и окрестностей. Гетто было обнесено высоким забором из колючей проволоки и досок, входы и выходы охранялись патрулями. Внутри царили страшная скученность, голод и болезни.
Отважная и энергичная, даже в столь жутких условиях Хася Пруслина не сломалась: с первых же минут начала борьбу за своих детей. Четырехлетнюю Дину она вывела за границы гетто и попросила знакомую ее приютить – благо внешне дочь не отличалась от белорусских детей. Вот только имя ей на всякий случай чуть изменили – с Дины на Зину. В 1942 году девочку перевели в Ждановичский детдом под Минском – в сельской местности было проще выживать. Много лет спустя Зинаида вспоминала: «нас запустили в какую-то комнату, где стояло большое корыто и в нем сваренная в мундире картошка. Как же мы на нее набросились! Не чистили, просто хватали и ели, хватали и ели...».
А Хася с одиннадцатилетним сыном Маем остались в гетто. Его узники каждый день ожидали очередной «акции», как цинично называли нацисты массовые убийства. И это ожидание, как позже вспоминала Хася, было едва ли не хуже самой смерти. Позже она детально описывала ужасы, свидетелем которых стала. Во время «акции» 20 ноября 1941 года нацисты погнали колонну из двенадцати тысяч человек в сторону Кальварийского кладбища, где заранее были подготовлены ямы и пулеметы. Маленьких детей брали на штыки и бросали через забор; раненых, выползавших из-под трупов, сжигали, обливая фосфором.
В ходе последнего погрома, 29 декабря 1942 года, трудоспособных узников задержали на работе, а в гетто начали методично уничтожать всех подряд. В этот день убили и всех пациентов больницы (кроме тифозных – побоялись заходить). В детском отделении находились семеро малышей. Начальник полиции Рибе надел белые перчатки, взял нож и методично зарезал их всех; вышел оттуда, снял перчатки, закурил и съел шоколадку.
Самой страшной для Хаси выдалась «акция» в ночь с 6 на 7 ноября 1941 года. От погромов обитатели гетто прятались в специальных схронах – «малинах». Чаще всего они представляли собой специально вырытые и замаскированные ямы, куда люди набивались, словно селедки в бочку и, затаившись, ждали, когда нацисты закончат резню. Одиннадцатилетний сын Хаси Май тяжело болел энцефалитом и во время приступов сильно кричал. Хася не смогла его взять с собой в «малину». До последнего женщина надеялась: даже у извергов на несчастного больного мальчика рука не поднимется. Поднялась… Люди, находившиеся рядом с бедной матерью, целовали ей руки и просили, чтобы не кричала...
Та жуткая ночь стала для Хаси точкой невозврата. Стало ясно: молча ждать смерти больше нельзя. Если и погибнуть – то с оружием в руках. Погибнуть, но отомстить за Мая… И вскоре довоенные связи и несгибаемая воля сделали ее одной из ключевых фигур зарождавшегося антифашистского подполья.
По поручению одного из руководителей минского подполья Михаила Гебелева Хася Пруслина возглавила так называемую «десятку» в «русском» районе города (вне гетто). Она выполняла роль связной между гетто, русскими районами и формирующимися партизанскими группами. С поддельным паспортом на имя Пелагеи Петровны Федюк она могла относительно свободно передвигаться по городу. И все же это было смертельно опасно: облавы и проверки документов проводились систематически, а внешность Хаси могла выдать ее происхождение. В сущности, она ежедневно рисковала жизнью.
Ее квартира, а затем и другие явочные точки стали нервными узлами подпольной работы. Поля (подпольная кличка Хаси) организовывала явки, обеспечивала безопасные места для ночлега лидеров минского подполья И. Ковалёва («Невского»), Д. Короткевича, Н. Шугаева. Подпольщики жили в постоянном тревожном ожидании, ежедневно меняя места пребывания, и такие островки относительного спокойствия были им жизненно необходимы.
Хася помогала создавать «десятки» в русских районах, вербовала сочувствующих сопротивлению служащих полиции. Она организовывала побеги из гетто, передавала сведения о передвижении немецких войск и готовящихся карательных операциях.
Одной из важнейших задач подполья была работа с населением. Хася вела агитацию, распространяла листовки и сводки Совинформбюро, которые печатались в подпольной типографии. Бесстрашная женщина лично доставила в лес к партизанам тяжеленный типографский шрифт.
Главой «десятки» в еврейском районе стал брат Хаси Матвей Пруслин. Обстоятельства сложились так, что и ему пришлось вернуться в Минск – в гетто; позже Матвей ушел оттуда в партизанский отряд. Там он ходил на боевые задания и в апреле 1942 года был схвачен нацистами. Матвея Пруслина казнили вместе с его товарищами. Его жена и дети, оставшиеся в Минском гетто, тоже погибли: в Тростенец их везли сразу в душегубке. Матвей принял смерть, так об этом и не узнав…
Апофеозом подпольной деятельности Хаси стала чрезвычайно опасная миссия летом 1942 года. Минский подпольный горком, нуждавшийся в установлении прямой связи с партизанским руководством и Минским подпольным обкомом, поручил это задание Хасе Пруслиной и Анне Езубчик. Им предстояло пройти сотни километров по оккупированной территории, миновать множество немецких гарнизонов и блокпостов, чтобы добраться до партизанской зоны в Любанских болотах Полесья. Женщин снабдили фальшивыми пропусками, легендами о поисках родственников. В платье Хася зашила три крошечные записки со сведениями для партизан.
Путь, который начался 25 августа 1942 года, оказался невероятно труден. На блокпосту у деревни Буда Гресская начальник полиции долго и придирчиво проверял их документы, крутил в руках паспорт, всматриваясь в лицо Хаси. Они проскочили чудом. Больше двух недель отважные женщины шли, обходя гарнизоны, ночуя в болотистых лесах. Ноги распухли и покрылись ранами.
11 сентября 1942 года они, наконец, доставили документы и устные сообщения командованию партизанского соединения – В. Козлову – и его заместителю, генерал-майору М. Константинову. Подвиг Хаси и Анны трудно переоценить..
Возвращение в Минск обернулось кошмаром. Отправлявший Хасю и Анну в «командировку» И. Ковалёв был схвачен нацистами. После его ареста за считанные часы минское подполье оказалось разгромлено, сама Хася чудом не попала в облаву. Предприняв несколько безуспешных попыток связаться с оставшимися на свободе, она была вынуждена окончательно уйти в лес – в партизанское соединение под командованием И. Варвашени, которое действовало на юге Минской области.
У партизан Хася Пруслина сначала работала медсестрой в госпитале, самоотверженно помогая раненым. Позже она редактировала партизанскую газету, а с осени 1943 года участвовала в подготовке листовок и их распространении в Минске: к этому времени антифашистское подполье в городе возродилось.
3 июля 1944 года советские войска освободили Минск, а к августу – и всю территорию БССР. Казалось, позади тревоги и ужасы оккупации, ежедневный риск в подполье и партизанском отряде. Но радостное событие омрачила новая беда: Хася нигде не могла найти дочь…
Со временем она вышла на след Зины. Выяснилось, что всего за месяц до освобождения Минска дочь вместе с группой других «одарённых и здоровых советских ребят» вывезли в Германию для онемечивания. Сначала детей доставили в Литву, в местечко Родондварис (Красный Двор) под Каунасом. Здесь, в конфискованном замке графа Тышкевича, был организован специальный детский дом СС «Гаймшуле» (SS-Heimschule). Это было не просто воспитательное учреждение, а часть идеологической машины СС, предназначенной для «расового перевоспитания» детей «желательной крови» (в данном случае славянских), которых планировали лишить идентичности, языка и памяти, превратив в лояльных немцев.
Откатываясь под ударами советских войск, немцы взяли детей с собой; их маршрут пролегал через восточную Пруссию, западную Польшу, Померанию, Берлин. За четыре недели до взятия германской столицы Зина находилась в городе Бельциг, недалеко от Потсдама, однако здесь ее след терялся. С этого момента жизнь Хаси превратилась в бесконечные хождения по инстанциям.
Ее первое отчаянное обращение датировано 23 сентября 1945 года и адресовано секретарю ЦК ВКП(б) Г. Маленкову:
«Обращаюсь к Вам, тов. Маленков! Помогите моему горю, помогите найти единственную дочь... Немцы убили моего сына, повесили моего брата... а 7-летнюю дочь мою вывезли в Германию. Мое горе Вам теперь понятно... Я буквально с горя голову потеряла, что делать? Я же для Родины ничего не жалела... столько жертв принесла. Прошу только одного – помогите мне найти дочь, моего единственного ребёнка… Очень прошу дать мне возможность поехать за дочерью в Германию».
С аналогичными просьбами Хася Пруслина обращалась в наркомат иностранных дел, в НКГБ – безрезультатно. Везде она получала бездушно лаконичные «на учете не состоит», «данных нет». Разрешение на выезд также долго не выдавали.
Только в 1947 году Хася наконец получила пропуск в советскую оккупационную зону в Германии. Там она развернула настоящее расследование. Хася не просто искала дочь – она занялась проблемой репатриированных советских детей и буквально атаковала чиновников письменными обращениями. Эти документы – своего рода набат, свидетельство остроты и актуальности вопроса. В заявлении военному коменданту лагеря № 226 Яновицкому от 19 июля 1947 года Хася констатировала неутешительную реальность: «Поиски дочери в Германии привели меня к выводу, что здесь есть немало советских ребят. Их онемечили, дали немецкие имена, запугали, и дети из боязни не признаются, что они русские, притом немцы не хотят их отдавать. Нужны особые меры, чтобы выявить и забрать наших детей…».
Хася даже обратилась в Берлине к слушателям радиостанции «Волга» – поделилась с ними историей поисков дочери и рассказала о репатриированных советских детях, которых ей удалось найти.
Кульминация поисков обернулась горькой иронией. Выяснилось, что еще в октябре 1945 года Зина была вывезена… в СССР.
25 октября 1945 года, когда Хася Пруслина только начинала свои бесплодные хождения по минским кабинетам, в Германии уже был сформирован эшелон № 51400. В его списках, как позже обнаружилось в архивах Управления уполномоченного по делам репатриации в Берлине, значилась и Зина. Этот эшелон с группой советских детей, найденных на территории советской зоны оккупации, был отправлен в глубокий тыл – в Куйбышевскую область РСФСР. Дети, прибывшие из-за границы, считались потенциальными носителями инфекций и подлежали длительному карантину в специальных учреждениях вдали от крупных городов. Многие из них, особенно младшие, онемеченные и запуганные, не могли назвать не только адрес, но даже своё настоящее имя или место рождения. Зина оказалась в детдоме № 2 в селе Подсолнечное Петровского района Куйбышевской области, где и пробыла почти два года.
После воссоединения с дочерью Хася Пруслина написала секретарю ЦК ВКП(б) А. Кузнецову письмо, в котором жестко критиковала систему:
«Три года в Управлении [Уполномоченного по делам репатриации] отвечали, что им неизвестно, где мой ребёнок... В Управлении детдомами Министерства просвещения РСФСР нет даже списков репатриированных детей. Его нет и у нас в Белоруссии».
Она приводила пример неприкрытого цинизма: «Заведующий отделом детдомов Министерства просвещения Белоруссии т. Зарубанов, на мои просьбы искать репатриированных ребят ответил, что он их искать и забирать не будет, так как ему детей некуда девать… Спрашивается, куда же может обратиться многострадальная мать, ищущая ребёнка? Куда?»
Сердце сжимается, когда читаешь описание Хасей сцены в детдоме: «Ребятки рыдали и приговаривали: А вот нас наши мамочки не находят. Видимо, кое-кто из людей, которые должны проявлять … заботу о детях, забыли эти детские слёзы».
Шокированная столкновением с бездушной бюрократической системой, Хася требовала действий: «Когда же, наконец, будет наведён порядок с розыском и возвращением детей их родителям? Почему нельзя использовать для извещения родителей печать, радио и даже кино? Особенно при извещении о детях, не знающих ни своего имени, ни места рождения».
Окончание войны и возвращение дочери не стали для Хаси Пруслиной концом борьбы. Началась новая затяжная и психологически изматывающая битва – за историческую справедливость и память о Минском антифашистском подполье. Несмотря на героизм и жертвы, подвиг подпольщиков Минска 1941–1942 годов после войны не был признан, а многие его участники столкнулись с подозрениями, клеветой и репрессиями.
Предвзятое отношение началось еще в разгар войны – когда минское подполье «первого созыва» было разгромлено. Бежавших из города подпольщиков партизаны нередко встречали с недоверием и враждебностью. В декабре 1942 года в партизанском отряде по приказу командования была расстреляна юная подпольщица Нина Одинцова – дочь старого коммуниста Леонтия Одинцова, инвалида гражданской войны – тот сам являлся подпольщиком и был зверски замучен гестаповцами. И смерть Нины была далеко не единственной. За связь с Минским подпольным горкомом были репрессированы видные партизанские командиры Н. Никитин, В. Ничипорович, В. Арапетов, И. Рябышев и многие другие.
В своих воспоминаниях и документах Хася Пруслина прямо указывала на источник политики травли и забвения. Ключевую роль сыграл Пантелеймон Пономаренко, во время войны – начальник Центрального штаба партизанского движения, а в послевоенные годы – высокопоставленный партийный функционер, чьё слово в БССР было законом. Именно с его подачи минское подполье 1941–1942 годов стали считать «провокацией гестапо».
Причины этого были циничны и лежали в плоскости аппаратных игр и идеологии. Признание, что в оккупированной столице действовал независимый, мощный партийный центр, который нацисты так и не смогли полностью разгромить, ставило под сомнение эффективность централизованного управления из Москвы, за которое нес персональную ответственность Пономаренко. Партизанское движение, курируемое его штабом, должно было выглядеть единственной и главной формой сопротивления в тылу врага. Успехи же городского подполья, нередко действовавшего вразрез с указаниями «сверху», разрушали этот пропагандистский образ.
На руку Пономаренко сыграл подпольщик С. Лещеня – именно он еще в сентябре 1942 года написал донос, в котором обвинил лидеров минского антифашистского сопротивления в работе на гестапо. Лещеня утверждал, что те якобы приказали сконцентрировать партизанские соединения Минской области в одном месте для их легкого разгрома нацистами. «Приказ», на который ссылался С. Лещеня, содержался в одном из писем, доставленных Хасей Пруслиной 11 сентября 1942 года. Но отважная женщина прекрасно помнила содержание письма: там говорилось лишь о необходимости группировки мелких (10–15 человек) партизанских отрядов в более крупные соединения для более эффективной борьбы с врагом.
Впоследствии, в конце 1943 года, С. Лещеня стал одним из руководителей возрожденного подпольного горкома… А после войны, будучи партийным функционером, к голосу которого прислушивались, продолжил настаивать на версии «предательства».
Эта система – высокий покровитель в Москве и усердный исполнитель на месте – создала вокруг темы минского подполья стену молчания: книги не издавались, воспоминания не публиковались, участники оставались без заслуженных наград, а погибшие – без посмертных почестей.
И здесь во всей силе проявился несгибаемый характер, что вел Хасю через гетто и партизанские рейды. Она не смирилась, не опустила руки. Вместе с другими уцелевшими, такими как Анна Езубчик и Надежда Цветкова, Хася начала кропотливую работу по сбору доказательств невиновности их боевых товарищей. Они по крупицам собирали и бережно сохраняли любые свидетельства: справки, воспоминания, списки погибших, характеристики, обрывки донесений; писали бесчисленные письма и обращения в ЦК КПБ, в военные архивы, к бывшим командирам-фронтовикам, чей авторитет мог что-то значить.
Ответом чаще было гробовое молчание или сухая, казенная отписка. Но постепенно, шаг за шагом создавался большой архив, который со временем уже невозможно будет игнорировать. Помогло и наступление хрущевской оттепели: отстаивать правду о минском подполье стало гораздо легче.
Финалом многолетней «осады» стало заседание Президиума ЦК КПБ 7 сентября 1959 года. Под давлением неопровержимых фактов, собранных в толстых папках, партийное руководство БССР во главе с К. Мазуровым было вынуждено вынести вопрос на рассмотрение. Главным оппонентом выступил бывший командир партизанского соединения, а ныне партаппаратчик В. Козлов – живое олицетворение «пономаренковской» линии. Позже Хася вспоминала: «На этом заседании Козлов упорно сопротивлялся. Но все члены ЦК КПБ, за исключением Козлова, выступили за реабилитацию Минского подполья. Припёртый к стенке неопровержимыми фактами, Козлов вынужден был голосовать за признание Минского подполья, а назавтра повёл ещё более ожесточенную атаку против решения, за которое сам голосовал».
Действительно, несмотря на победу, противники реабилитации не сдались. Козлову удалось через своего сторонника, члена Центральной ревизионной комиссии КПСС Малина, добиться временного отзыва положительного решения Президиума. Узнав об этом, Хася и её товарищи вновь пошли в наступление. Понимая, что их обращение через обычные каналы ЦК будет заблокировано, они нашли обходной путь. Хася собрала подписи под коллективным письмом, адресованным не партийным боссам, а в Комиссию партийного контроля при ЦК КПСС на имя ее председателя, старого большевика Н. Шверника.
Этот шаг возымел действие. Давление было столь велико, что Президиум ЦК КПБ был вынужден вторично – уже окончательно – принять решение о признании и реабилитации минского подполья. На XXIV съезде КПБ в феврале 1960 года его озвучил К. Мазуров. С высокой трибуны он провозгласил: «в течение трех лет кровавой немецко-фашистской оккупации столица Белоруссии – город Минск – был борющимся и непокорённым городом».
Хася Пруслина прошла через ад гетто, ежедневный риск в подполье, утрату близких, годы отчаянных поисков ребенка и долгую борьбу за правду. Ее личный архив, переданный дочери Зинаиде, стал бесценным свидетельством эпохи. Эпохи необычайно жестокой, в которой человеческие судьбы разрушал не только безжалостный внешний враг, но и «родная» – циничная и бездушная – бюрократическая машина. Хася Пруслина противопоставила им мужество и стойкость, веру в торжество правды и любовь. И победила.
19.02.2026
Михаил Кривицкий
Библиография и источники
Архив Хаси Пруслиной: Минское гетто, антифашистское подполье, репатриация детей из Германии / сост. З. А. Никодимова; коллаж дизайнера Александра Грубина; под ред. К. И. Козака. Минск. 2014.
Барановский Е. Низвержение обвинительного уклона. Правда и вымыслы о Минском подполье // Рэспубліка. 24 ліпеня 1996. С. 15; 25 ліпеня 1996. С. 7; 26 ліпеня 1996. С. 11; 30 ліпеня 1996. С. 7.
Белорусские остарбайтеры: ист.-аналит. исслед. / Г. Д. Кнатько, В. И. Адамушко, Н. А. Бондаренко и др.; под ред. Г.Д. Кнатько. Минск, 2001.
Выжить – подвиг: воспоминания и документы о Минском гетто / Сост., предислов. И. П. Герасимова, В. Д. Селеменев. Минск. 2008.
Иоффе Э. Г. Белорусские евреи: трагедия и героизм: 1941–1945. Минск. 2003.
Когда слова кричат и плачут: Дневники Ляли и Берты Брук. Минск. 2004.
Мінскае антыфашысцкае падполле / Аўт.-укл. Я. І. Бараноўскі, Г. Дз. Кнацько, Т. М. Антановіч і інш. Мінск. 1995.
Мінскае гета 1941–1943 гг.: Трагедыя. Гераізм. Памяць. Матэр. міжнар. навук. канф. 24 кастр. 2003 г., Мінск. Адк. рэд. В.Ф. Балакіраў, К.І. Козак. Мінск. 2004.
Паўлаў У. П. Дзеці ліхалецця: Дакументальныя нарысы. Мінск. 2005.
Рубенчик А. Правда о Минском гетто. Тель-Авив, 1999.
Смиловицкий Л. Катастрофа евреев в Белоруссии, 1941–1944 гг. Тель-Авив, 2000.
Смоляр Г. Менскае гета: барацьба савецкіх габрэяў-партызан супраць нацыстаў. Мінск. 2002.
Трейстер М. Проблески памяти. Воспоминания, размышления, публикации. Schimmer vom Gedächtnis... Erinnerungen, Überlegungen und Publikationen. Отв. ред. К.И. Козак. Минск. 2007.
Холокост в Беларуси. 1941–1944. Документы и материалы. Минск. 2002.
