На допросах арестованные свою вину отрицали. Некоторые признавали, что ранее изучали еврейскую историю и культуру, но категорически отвергали обвинения в антисоветской деятельности. Например, Александр Лефанд сообщил, что состоял в сионистской организации лишь два месяца в 1918 году, после чего не поддерживал с сионистами никаких контактов. Ошер Каганер заявил, что о деятельности в Нежине сионистов судил исключительно «по арестам, которые производились в разное время ГПУ».

А Пейсах Красногорский и вовсе ограничивался краткими отрицательными ответами. Он уже дважды проходил по делам о сионизме, в 1924 и 1925 годах и, видимо, выработал тактику: молчать, не называть имен, не признаваться в том, чего не совершал. Пейсах понимал: любое признание станет оружием против него и его товарищей. Более того, он даже сам попытался давить на следствие, в заявлении от 13 августа обратив внимание на свой долгий арест без предъявления обвинения и угрожая жалобой прокурору. Аналогичное заявление написал и Моисей Гельфанд.

Тем временем следствие скрупулезно собирало доказательства вины арестованных. Вещественных улик оказалось немало: при обыске в квартире Шолома Бейлина чекисты нашли журналы «Гехалуц», «Гоорец», «Маккаби», образовательные программы по самоподготовке сионистов, инструкции для районных бюро «Гехалуца», тезисы о переселенческой деятельности и т. д. – всего более ста единиц издательской продукции. В печной золе обнаружили обрывки писем – очевидно, Бейлин пытался их уничтожить в считанные мгновения между стуком в дверь и арестом.

Но для полноты картины, демонстрации начальству образцово проведенного следствия сыщикам не хватало допросов свидетелей – тем более, что арестованные проявляли завидную выдержку и единодушие.

И нужные показания удалось получить – или выбить. Двадцатичетырехлетний Исаак Рабинович, уроженец местечка Борзна Конотопского округа, сообщил, что Пейсах Красногорский – убежденный сионист и один из руководителей нежинской ячейки «Гехалуца». Красногорский убеждал Рабиновича вступить в «Гехалуц» и предлагал помощь с выездом в Палестину. По словам Рабиновича, весной или в начале лета 1926 года из Москвы в Нежин приехал представитель центрального комитета «Гехалуца» (его имени Рабинович не знал). Визиту важного гостя было посвящено специальное заседание нежинского райбюро в квартире Красногорского. В заседании принимали участие сам Пейсах, Моисей Гельфанд, Зяма Иоффе, братья Шолом и Берко Бейлины, Ошер Каганер, Геня Львова, Арон Фейдинов и «ряд других лиц». Всех их Рабинович охарактеризовал как убежденных сионистов, ведущих агитацию среди рабочей молодежи и борющихся с влиянием Еврейской секции при ВКП(б).

Показания Рабиновича подтвердил Илья Белый – безработный житель Нежина, 1898 года рождения. В отличие от Рабиновича, Белый сам в свое время состоял в «Гехалуце». Он рассказал, что Пейсах Красногорский еще в 1917 году под влиянием старшего брата Соломона вступил в сионистскую организацию «Гашахер». Брат в 1924 году выехал в Палестину, а Пейсах к этому времени стал одним из лидеров нежинской ячейки «Гехалуца». Будучи человеком начитанным, знатоком еврейской литературы, он проводил занятия по ивриту и пользовался большим авторитетом как у соратников по организации, так и среди беспартийной еврейской молодежи. Стараниями Пейсаха нежинская ячейка «Гехалуца» регулярно пополнялась новыми участниками.

Восемнадцатилетний Авраам Мень являлся членом ячейки «Гехалуца» в местечке Носовка, неподалеку от Нежина. Вступил в организацию он в октябре 1925 года, а два месяца спустя стал свидетелем посещения носовских сионистов Пейсахом Красногорским. Тот прочел собравшимся лекцию о международном положении, а затем проверил их знания по еврейской литературе и географии Палестины. Также Авраам Мень раскрыл внутреннюю кухню сионистов: рассказал про «алию» – право на выезд в Палестину для самых активных и подготовленных участников движения, про фонды добровольных пожертвований «керен-алия» (для выезжающих в Палестину) и «керен-эзра» (для арестованных товарищей).

Тем временем при обыске у Самуила Кинзбурского, одного из участников носовской ячейки «Гехалуца», чекисты обнаружили тетрадь. В ней Кинзбурский отмечал слабость местной организации в силу отсутствия достойных лидеров и не слишком частого посещения опытных инструкторов – таких, как «Хаг-Гамайцейс». Когда последний сделал доклад – «совсем что-то другое появилось. Мы были бы очень благодарны Р. Б. (Райбюро), если б оно почаще присылало к нам таких товарищей инструкторов, как Хаг-Гамайцейс». Весьма вероятно,речь о Пейсахе Красногорском, а Хаг-Гамайцейс – его подпольная кличка.

Следствие длилось несколько месяцев. В обвинительном заключении указывалось, что группа Красногорского занималась нелегальной переправкой людей за границу (речь о репатриации в Эрец Исраэль) и распространением «шовинистической пропаганды».

Приговор был суров: три года ссылки в Туркестан, в город Полторацк (Ашхабад). Пейсаху с его малокровием и ослабленными легкими это грозило медленной смертью. В этот драматичный момент судьба молодого человека будто застыла на чаше весов…

И удача улыбнулась ему: произошло то, что сионисты называли «чудом», а советская бюрократия – «заменой меры наказания». Под давлением международных организаций, в первую очередь «Политического Красного Креста» Екатерины Пешковой, советская власть в эти годы продолжала практиковать высылку сионистов за границу вместо тюремного заключения. Под «замену» попал и Пейсах.