Меир Дразнин
189(?) – 1965(?)
Среди множества судеб, перемолотых жерновами сталинской репрессивной машины, есть те, о которых до сих пор знают лишь немногие. Такова и судьба Меира Дразнина – человека, который еще до революции боролся за возрождение еврейского народа на его исторической родине. Он прошел через ссылки, лагеря и подполье, но до конца своих дней сохранил веру в мечту.
О детстве и юности (как, впрочем, и о всей жизни) Меира Дразнина известно до обидного мало – нет даже ни одного его портрета. Меир появился на свет в 1890-х годах (точная дата тоже неизвестна), получил хорошее образование и с молодых лет проникся идеями сионизма. Еще до революции он активно участвовал в еврейской общественно-политической жизни. В это время ведущую роль в ней играли два течения: сионизм и социализм. Крупнейшей еврейской социалистической партией являлся «Бунд» (с идиша – «союз»). Бундовцы наотрез отвергали идею национального возрождения рассеянного еврейского народа и возвращения на древнюю родину. Для них евреи были не нацией, а «национальностью без территории», которая должна бороться за свои права вместе с русским пролетариатом.
Подобное решение еврейского вопроса – в сущности, отрицавшее само его существование, – Меир принять не мог. Для него сионизм был не просто идеологией, а делом всей жизни. Выступления Меира в сионистских клубах родного ему Киева и других городов пользовались большой популярностью. Его слушателям тоже была близка идея вызволения из неволи и создания своего государства на исторической родине. В правоте сионизма их убеждала сама жизнь – зачастую жестокая и беспощадная…
В конце ХІХ – начале ХХ веков страшной и неотъемлемой частью еврейской повседневности стали погромы. Их жертвами оказались сотни жителей Варшавы, Киева, Кишинева, Одессы, Мариуполя, Екатеринослава, Ростова-на-Дону, Белостока, Гомеля и многих других городов. Разграбленные дома, похоронные процессии, искалеченные судьбы… Евреи в очередной раз остро ощутили свое бесправие и незащищенность. Публично царское правительство осуждало погромы и обещало сурово наказать зачинщиков, но втайне сочувствовало антисемитам. Хорошо известны слова императора Александра ІІІ: «А я, знаете, признаться, сам рад, когда бьют евреев».
Неизвестно, пострадала ли семья Меира от погромов, являлся ли он их непосредственным свидетелем. Но в том, что многое о них слышал и знал, сомневаться не приходится. Быть может, жуткие картины запечатлелись в его сознании с детства.
Таким образом, для Меира и его соратников сионизм являлся, без преувеличения, инструментом выживания. Все они мечтали о достойной и счастливой жизни. Более того, большинство сионистов той эпохи являлись социалистами в широком смысле слова: выступали за демократическую республику, всеобщее избирательное право и равенство всех перед законом, преодоление бедности, доступные образование и медицину. Но реально ли построить справедливое общество на обломках огромной многонациональной империи, где веками был столь силен пещерный антисемитизм?.. Меир в этом сомневался и, как показала история, – не зря.
До начала Первой мировой войны из Российской империи в Палестину выехало около восьмидесяти тысяч евреев – в основном, молодых людей. Во многом это заслуга Меира и его единомышленников. Он был одним из видных организаторов сельскохозяйственных курсов «Хахшарат хехалуц». Их целью была подготовка молодых энтузиастов-халуцим – будущих сельхозработников для поднимавшейся из тысячелетнего небытия Эрец Исраэль.
Приверженность сионистским идеям и до революции, мягко говоря, не одобрялась – царское правительство рассматривало их как угрозу интересам империи. А с установлением советской власти положение сионистов лишь ухудшилось. Большевики видели в сионизме «буржуазно-националистическое» движение, мешавшее строительству интернационального социалистического общества. В 1920-е годы начались первые аресты сионистских активистов, закрывались сионистские организации, изымалась литература на иврите. В это время был арестован и сослан и Меир Дразнин.
Когда он вернулся из ссылки, мы точно не знаем. И как ему удалось долгие годы скрываться (и от властей, и от войны), не знаем тоже. Но факт остается фактом – удалось. Вернувшись в Киев, Меир не отказался от своих убеждений – лишь затаился, ушел в подполье. Он продолжил тайно учить ивриту и еврейской литературе, рассказывал о новостях из Эрец-Исраэль.
После войны государственный антисемитизм в СССР достиг апогея. В конце 1940-х – начале 1950-х развернулась кампания по борьбе с «космополитами». Закрывались еврейские газеты, школы, театры. Был уничтожен Еврейский антифашистский комитет – его лидеров в 1952 году расстреляли. В то время слово «сионизм» для советского еврея было едва ли не самым страшным обвинением. Сионизм приравнивали к измене родине, к сотрудничеству с иностранными разведками. Сионистов называли «агентурой международного еврейства», «пособниками американского империализма». Но даже в столь мрачной, зловещей атмосфере Меир не сдавался и продолжал бороться. Его опыт помогал ему долгое время оставаться неуловимым для чекистов.
И все же в 1955 году Меира вновь арестовали. Ему инкриминировали статью 54-10-1 УК УССР – «антисоветская агитация и пропаганда», конкретнее – «антигосударственная подрывная сионистская деятельность». Меира приговорили к десяти годам в исправительно-трудовых лагерях с последующей высылкой в отдаленные районы СССР.
Десять лет в крайне тяжелых, поистине нечеловеческих условиях… Для пожилого человека – практически смертный приговор. Но Меир не собирался сдаваться. Он отправился этапом в лагерь – навстречу новым испытаниям и новой, неожиданной миссии.
Меир сидел в разных местах, не все они известны. Но в конце 1959 года он оказался в Мордовии, в исправительном лагере строго режима № 385/10. Мордехай Штейн – молодой сионист, отбывавший там наказание, – оставил о Меире пронзительные воспоминания. Вот как он описывает внешность Меира: «Среднего роста, старый, болезненный, шарф вокруг шеи. Спокойный, добрый взгляд воспаленных глаз. Смуглое лицо, светящееся мудростью и опытом. Разговаривал тихо, степенно, никогда не спорил. Беседующие с ним люди все больше слушали его и никогда не перечили – само по себе редкость среди евреев».
Эта краткая характеристика говорит о многом. «Никогда не спорил» – не потому, что был слаб или не уверен в своей правоте. Авторитет Меира был столь непререкаем, что спорить с ним никому не приходило в голову. Его знания, жизненный опыт и внутренняя сила делали его подлинным лидером.
Мордехая потрясли обширные познания Меира в еврейской истории и своеобразной «летописи» сионизма как ее неотъемлемой части. Но он был не просто «ходячей энциклопедией». Многое из того, о чем Мордехай лишь читал или слышал, Меир видел собственными глазами. Для своих молодых соратников он олицетворял живую историю, связь эпох и поколений. Для них – оторванных от мира и запертых за колючей проволокой узников – он стал окном в прошлое и мостом к мечте о будущем.
Меир рассказывал о древней истории евреев, о событиях времен Первого и Второго храмов. Он говорил о высокой морали еврейских пророков – борцов за социальную справедливость и равенство перед законом. Меир называл их первыми революционерами в истории человечества.
Он повествовал о геройстве Маккавеев, сумевших во ІІ в. до н. э. освободиться от греческого владычества династии Селевкидов и восстановить независимость Иудеи; о легендарном Шимоне Бар-Кохбе – лидере последнего отчаянного восстания против Римской империи три века спустя.
Но особенно яркими и увлекательными были рассказы Меира о тех событиях, в которых он сам принимал участие: об одном из сионистских Конгрессов и, разумеется, об острой борьбе с идеологами «Бунда» на многочисленных конференциях и форумах в городах Украины и Белоруссии.
«Ежедневно вечером мы, группа евреев-сионистов, встречались с ним в нашем «еврейском углу» и вели долгие беседы, в которых все больше говорил он. Интересно и поучительно было его слушать. Его знаниям в области еврейства поистине не было предела», – вспоминал Мордехай Штейн.
К Мордехаю – самому молодому из «еврейского угла» – Меир относился с отеческим вниманием. Меир стал для молодого соратника наставником – чутким и деликатным, не навязывающим свое мнение и всегда готовым к дискуссии.
Особое место в жизни Меира занимал иврит. Он знал его в совершенстве и, как прежде на воле, продолжал учить ему своих соратников в заключении, рискуя новым сроком. За колючей проволокой, в грубо сколоченном бараке тихо звучала речь на древнем языке предков. Каждый такой урок Меира становился своего рода актом сопротивления. Каждая выученная его учениками фраза была маленькой победой над системой, стремившейся стереть саму память о еврейском народе. «…Он давал нам уроки иврита и побуждал нас говорить меж собой только на иврите. Его смуглое лицо при этом сияло добрым светом, и будь у него приличные борода и пейсы да на голове тюрбан – был бы вылитый пророк», – вспоминал Мордехай Штейн.
Меир был большим любителем еврейской музыки. На каждой из их встреч группа сионистов лагеря 385/10 тихо исполняла трогательные, мелодичные песни на возвышенные стихи поэтессы Рахиль Блювштейн. Особенно Меир любил лирическую «Ал сфат ям Кинерет…» («На берегу Кинерета») и яркую, зажигательную хору «Гилу гамакабим, гиборей гахаил, сису весимху йомам валаил…» («Возрадуйтесь, маккавеи, герои народа, ликуйте и веселитесь днем и ночью…»).
По предложению Меира в день Хануки группа сионистов спела все знакомые им праздничные песни. А напоследок – «Хатиква». Гимн Израиля исполнили стоя, взволнованные – тихими, торжественными, подкрепленными внутренней силой голосами. Как вспоминал Мордехай, «у нас у всех текли слезы, и мы не стеснялись и не вытирали их…».
Это было подлинное чудо. В созданном бездушной тоталитарной машиной аду патриоты страны, которой они никогда не видели, создали и бережно хранили оазис человечности, родной культуры. И в центре этого оазиса стоял Меир Дразнин – старый, больной, но бесстрашный.
Некоторое время спустя Меира перевели в другой лагерь. Соратники долго вспоминали его, «сидя и вздыхая в еврейском нашем укромном углу». В середине 1960-х Меир был освобожден и вернулся в Киев. Увы – к этому времени его здоровье было окончательно подорвано. Вскоре Меир умер.
Он так и не увидел Израиля, но сделал главное: передал свои веру, знания и частичку поистине неиссякаемой душевной силы другим. Мордехай Штейн сумеет вырваться на историческую родину и сохранит память о наставнике и удивительном человеке. Пусть эта память будет благословенна, как благословенны все светлые надежды и мечты.
27.07.2026
Михаил Кривицкий
Библиография и источники
Штейн М. Памяти узников Сиона. Из воспоминаний узника Сиона. Страница памяти. Посвящается узнику Сиона Меиру Дразнину // Сетевой портал «Заметки по еврейской истории». Редактор – Евгений Беркович
Герцль Т. Еврейское государство. Петроград. 1917.
История еврейского народа в России. Том 2: От разделов Польши до падения Российской империи / Под общ. ред. И. Барталя. М. 2012.
Клиер Дж. Д. Российская империя и евреи. Российская империя и евреи: от разделов Польши до падения монархии / Пер. с англ. М. 2017.
Маор И. Сионистское движение в России / Пер. с иврита. Иерусалим. 1977.
Gitelman Z. Y. A Century of Ambivalence: The Jews of Russia and the Soviet Union, 1881 to the Present. Bloomington. 2001.
Jews in the Soviet Union: A History: In 6 Vols. / G. Estraikh, D. Engel (eds.). New York. 2022–2025.
Pinkus B. The Jews of the Soviet Union: The History of a National Minority. Cambridge. 1988.
Ro’i Y. The Struggle for Soviet Jewish Emigration, 1948–1967. Cambridge. 1991.
Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton. 2004.
