top of page

Ш

Шмулевич
1_Shmulevitch_www.jpg

Александр (Саша) Шмулевич

1945 - 1973

В боях за независимость многие сыны и дочери Израиля пали смертью храбрых. Уроженцы страны, они родились и росли среди гор и холмов Галилеи, кибуцев Изреельской долины и древних стен Иерусалима, с самого детства привыкая к суровым условиям и готовясь с оружием в руках встретить врага. Они были смелы и самоотверженны, но их было так мало… Без притока в страну новых репатриантов молодому государству сложно было бы противостоять окружающей его враждебной силе. Приехавшие на подмогу из Европы, Африки, Ближнего Востока и других регионов люди, говорящие с тяжелым акцентом и воспитывавшиеся в совершенно других условиях, от «сабров» – коренных израильтян – ни в чем не отставали и бились за каждый клочок Эрец-Исраэль.

 

Одним из таких репатриантов, отдавших жизнь за новую Родину, был Александр Шмулевич, герой войны Судного дня, награжденный знаком отличия начальника генштаба Армии обороны Израиля. 

 

Александр, или Саша, родился в семье Марты Архипатровой и Шмуэля Шмулевича. Его мать была родом из Красноярского края, а отец родился в местечке Пшедбуж Келецкого уезда, расположенного на середине пути из Лодзи в Ченстохов. Во время войны семья Шмулевич спасалась от нацистов в глубине Советского Союза. Там, в эвакуации, 14 сентября 1945 года, у Шмулевичей родился их старший сын Александр.

 

После Великой Отечественной войны семья получила право на репатриацию из Советского Союза в Польшу. Быстро сделали документы и оказались там, откуда глава семейства когда-то бежал. В стране всюду красовались плакаты «Да здравствует народная Польша!», но в действительности ничего «народного» в ней не было, если не считать открытого антисемитизма. Это было во многом связано и с прямым вмешательством Никиты Хрущева во внутрипольскую политику. Выступая против секретаря ЦК Польской объединенной рабочей партии Романа Замбровского, еврея по национальности, Хрущев начал специально разыгрывать в этой стране антисемитскую карту. Этническая напряженность привела к тому, что из 18 тысяч еврейских репатриантов, прибывших в Польшу из СССР, около 15 тысяч практически сразу же выехали в Израиль. 

 

Среди уехавших была и семья Шмулевич. Шмуэль, которого все называли Ройте Шмиль (Красный Шмиль), привез семью в мошав Кфар-Киш (мошав – сельскохозяйственное поселение). Этот населенный пункт на севере Израиля был основан в 1946 году еврейскими солдатами, демобилизованными из британской армии после Второй мировой войны. К началу 1950-х годов, из-за проблем с питьевой водой, жители начали покидать Кфар-Киш. Однако это не испугало репатриантов из Польши, Советского Союза и Венгрии, которые решили поселиться в практически опустевшем населенном пункте и заняться на его землях сельским хозяйством.

 

Саша Шмулевич вместе с родителями скоро вписался в местные реалии. Обзаведясь новыми друзьями, мальчик выучил иврит и вскоре как свои пять пальцев знал Галилею. Шмулевичи полученный ими для обработки кусок земли превратили в цветущий сад. В свободное от школы время парень помогал родителям работать на земле. Без его помощи вытянуть хозяйство семье новых репатриантов было бы сложно. 

 

Заметив способного и трудолюбивого парня, руководство мошава отправило его в сельскохозяйственную школу «Кфар-Виткин» для изучения агрономии. Однако очень скоро Саша был вынужден оставить учебу и вернуться к родителям в Кфар-Киш. Отец, пожилой человек с неважным здоровьем, уже не мог самостоятельно вести хозяйство. Старший сын не испугался трудностей и, несмотря на то что так и не стал дипломированным агрономом, на практике доказал свои способности. Хозяйство Шмулевичей расцвело пуще прежнего.  

 

В конце октября 1963 года Александр Шмулевич, как и все его сверстники, был призван в Армию обороны Израиля. Репатриант попал в пехоту, и после прохождения базовой подготовки его направили в элитные войска – 1-ю пехотную бригаду «Голани». По-другому и быть не могло: Александр Шмулевич, высокий и очень крепкий, был первым спортсменом в Кфар-Киш. Любого он мог играючи уложить на лопатки и с легкостью обогнать на соревнованиях по легкой атлетике.

 

Служить, правда, довелось всего один год. В конце октября 1964 года Сашу Шмулевича освободили от несения воинской службы по семейным обстоятельствам. Старый Шмуль Моисеевич совсем занемог, и на плечи Саши легла забота о хозяйстве, которое ему помогал вести подросший младший брат Мечислав – Мейтек.

 

В 1966 году Саша женился на Шошане из Афулы. Молодожены получили в Кфар-Киш собственный участок земли. В том же году умер отец, и Саша стал ответственным за оба хозяйства: свое и родительское. С молодой женой Саша жил душа в душу. Один за одним пошли дети: двое мальчиков, Шмулик и Арнон, и дочь Оснат. Вставая рано утром в шиши шабат, глава семейства обязательно готовил для всей семьи шакшуку и устраивал для детей маленький праздник.

 

Александр Шмулевич был заметной фигурой среди жителей Кфар-Киш. Он больше напоминал не своих сверстников, а пионеров, когда-то, в начале века, приехавших строить свой национальный дом в Эрец-Исраэль. Светлый чуб, рубаха с коротким рукавом, шорты – заправский сабр. Иногда, занимаясь тяжелой физической работой, Саша начинал петь: еврей на земле Израиля, он радовался тому, что наконец-то обрел вместе со своими близкими Родину. 

 

По-крестьянски простой и очень компанейский, Саша всегда готов был помочь. Его любили и ценили не только жители Кфар-Киш, но и арабские соседи из окружавших мошав деревень, с которыми ему доводилось много работать в сельском хозяйстве. Мейтек Шмулевич вспоминал, что, оказавшись в Кфар-Киш, они со старшим братом росли среди местных северных бедуинов. Его дом всегда был открыт для каждого.

 

У Саши всегда было особое отношение к технике. Он любил технические достижения и очень быстро освоил трактор и другую сельскохозяйственную технику. Настоящий новатор, Саша Шмулевич не удовлетворялся успехами хозяйства и был первым в Кфар-Киш, кто занялся выращиванием птицы и разбил миндальные сады. 

 

Спокойная жизнь молодого отца троих детей продолжалась недолго. В Судный день, 6 октября 1973 года, который весь Израиль проводил в посте и молитвах о покаянии, на еврейское государство внезапно напала коалиция соседних арабских стран.

 

Утром, выходя из синагоги, Шмулевич со своим соседом услышали шум. Подняв глаза, они увидели самолеты, летящие на низкой высоте прямо над мошавом. Саша посмотрел на товарища и задумчиво сказал: «Что-то тут происходит странное, явно что-то не в порядке. Когда это в Йом-кипур летали вертолеты?»

 

Как резервист, Александр Шмулевич получил срочный приказ – прибыть в распоряжение ЦАХАЛа. Покидать троих маленьких детей и молодую жену Саше Шмулевичу, конечно, было тяжело, но чувство долга и ответственности за своих братьев по оружию не оставляло ему иного выбора. Перед дорогой он решил порадовать своих малышей и принес домой коробку с недавно вылупившимися утятами. Чтобы дети не плакали, он собирался в путь незаметно. Пока они возились с пушистыми подарками, отец, обнявшись напоследок с женой, ушел на войну. 

2_Shmulevitch_www.jpg

Перед отъездом на призывной пункт Саша забежал к соседу и сказал: «Послушай, если меня убьют, позаботься о моих детях. Если убьют тебя, то я буду смотреть за твоими. Мы идем на войну, и непонятно, что будет дальше». 

 

С призывного пункта резервисты отправились на север страны. Проехали озеро Кинерет, дальше – в сторону деревни Эль-Хама, а затем – на точку сбора в мошаве Гиват-Йоав. Конечным пунктом следования резервистов из Кфар-Киш была бывшая черкесская деревня Хушния и лежавший за ней Башанский выступ – сирийский анклав. Так называли территорию, которую Армия обороны Израиля отбила у Сирии во время войны Судного дня и удерживала до тех пор, пока через восемь месяцев после окончания войны не было подписано «Соглашение о разъединении». Сирийский анклав был около двадцати километров в ширину и занимал площадь примерно 400 квадратных километров, простираясь до сирийской столицы Дамаска.

 

11 октября, после окончания оборонительных боев на Голанских высотах, две дивизии ЦАХАЛа атаковали сирийцев и продвинулись от так называемой «Пурпурной линии», демаркационной линии между Израилем и Сирией 1967 года, на восток. Но теснимой сирийской армии пришли на помощь союзники, иракцы и иорданцы, и вместе им удалось остановить продвижение израильтян. 

 

На фронте Александр Шмулевич попал в должности пулеметчика в роту мотопехоты – «плугат хермеш». Сослуживцы вспоминают, что сразу заметили высокого и плечистого блондина, к которому прикрепилось прозвище «Саша ха-гадоль» – Большой Саша. По прибытии в роту Шмулевич отрекомендовался командиру как хороший водитель гусеничной техники: «Командир, приказывай – отвезу на бронетранспортере в любое место». Для Михаэля, командира роты, Саша был настоящей находкой: не только водитель «нагмаша» (БТРа), но и телохранитель. 

 

Вскоре рота резервистов вступила в тяжелый бой. Саша Шмулевич вел БТР командира роты на самые горячие участки. Под шквальным огнем противника, он вез на своем БТРе командира в самые опасные участки вражеского огня. 

 

На следующий день после входа в Башанский выступ («сирийский анклав») по роте Шмулевича был произведен сильный артиллерийский обстрел. На поле боя остался раненый боец роты. Его необходимо было перенести в безопасное место. Александр Шмулевич отправился с командиром роты к месту, где лежал раненый, и под обстрелом помог эвакуировать его. Солдата спрятали в укрытии. В тот день Шмулевич выручал под обстрелом раненых несколько раз.

 

18 октября 1973 года рота Александр Шмулевича была переведена в одно из самых горячих мест той войны. Северное командование приказало провести атаку в направлении Ум-Бутне. Это была небольшая деревня, расположенная примерно в десяти километрах к востоку от города Эль-Кунейтра. Целью важной операции было расширение анклава на юг, обеспечение захвата Эль-Кунейтры и расчистка еще одного пути с израильских Голанских высот в анклав.

 

Всё случилось на рассвете 19 октября 1973 года. Бойцы из роты Шмулевича, воевавшие в составе 317-й резервной бригады, находились у въезда в Ум-Бутне, ожидая, пока населенный пункт не покинут десантники 567-го десантного полка Элиши Шалема. Десантники в ночном бою уничтожили три сирийских танка и выбили из населенного пункта роту противника. Однако из-за задержек с атаками в близлежащих секторах территории к югу от Ум-Бутне зачищены не были, а десантники оставили деревню до того, как в нее зашла их смена из числа резервистов. 

 

Опомнившись от ночного поражения, сирийцы нанесли по деревне неожиданно мощный контрудар. Саша Шмулевич и его товарищи услышали страшный гул. Через секунду их позицию накрыл артиллерийский залп. Затем еще один, и еще один. По резервистам стреляла сирийская артиллерия. 

 

Вся рота залегла в неглубокий ров, а взвод Саши, вместе с командиром, укрылся в переднем бункере, слишком маленьком, чтобы вместить всех защитников. Вскоре подошли сирийские танки и начали с расстояния в 800 метров бить по израильтянам. Всё ближе от бункера, где укрылись бойцы, ложились снаряды, засыпая их камнями и землей. Нужно было вести наблюдение за противником, но выйти наружу было практически невозможно. Командир не решался отдать команду, но вдруг Большой Саша вызвался сам: «Я пойду!». 

 

Саша выбрался из бункера и благополучно занял удобную для наблюдения позицию, но… практически сразу на это место упал вражеский снаряд. Сослуживцы пытались спасти своего товарища, но добраться до него под шквальным огнем было невозможно. Получив тяжелое осколочное ранение, Александр Шмулевич вскоре скончался. 

 

В этом страшном бою рота потеряла четверых человек. Командующий резервистами Моше Эгози также был тяжело ранен и позже умер от полученных ран. Танковая рота 61-го батальона, помогавшая пехотинцам, потеряла четыре из восьми своих танков, ее командир Ури Гольдфарб тоже был убит.

 

За свой героизм в боях на Голанских высотах репатриант Александр Шмулевич получил Знак отличия начальника генерального штаба генерал-майора Мордехая Гура, который в апреле 1976 года писал семье героя: «Выражаю благодарность павшему смертью храбрых капралу Александру Шмулевичу, личный номер 931995, за его мужество, дух добровольчества и воинского братства... От своего имени и от имени всех солдат части я разделяю вашу глубокую скорбь об Александре, павшем смертью храбрых в войне за защиту нашего народа». В чин капрала («рав-турай») Александр Шмулевич был произведен посмертно.

 

Александр Шмулевич был похоронен на кладбище Нагарии. У него остались жена, дочь и двое сыновей, мать и брат. Репатриант Шмулевич, «Большой Саша», был не высоким военачальником, а обычным солдатом. Именно такие люди, приехавшие из далеких стран к себе на Родину, возделывали землю, строили города, защищали Израиль с оружием в руках и, когда это требовалось, без раздумий отдавали за него свои жизни.

 

Родина помнит Героя войны Судного дня. Каждый год в Кфар-Киш проходит футбольный турнир памяти Александра Шмулевича. А в апреле 2017 года жители мошава установили памятный знак – камень с описанием подвига своего земляка.

Штукаревич
New1_Shtukarevitch_www.jpg

Абрам Штукаревич

1914 - 1987

В декабре 1970 года по призыву Организации узников Сиона сотни евреев собрались возле Стены Плача, требуя освобождения арестованных по «Ленинградскому самолетному делу». Акции, главным лозунгом которых стал «Отпусти народ мой!», впоследствии проводились неоднократно. Они были организованы стараниями бывших узников советских тюрем и лагерей, вырвавшихся из большевистской системы. Одним из них был наш герой Абрам Штукаревич.

 

Абрам (Авраам) Гиршевич Штукаревич родился 4 января 1914 года в семье учителя русского языка Гирша-Цви Штукаревич и его супруги Этель в селе Серняй Алитусского уезда Литвы. У Абрама было два старших брата, Ханох и Шломо.

 

Гимназистом Штукаревич, воспитывавшийся в семье с сильными сионистскими взглядами, создал «кен» – первичную ячейку движения правого сионистского движения «Бейтар». Став студентом юридического факультета Каунасского университета, Абрам возглавил Каунасское отделение «Бейтара», вошел в его республиканское руководство, вступил в союз сионистов-ревизионистов Жаботинского.

 

Познакомился со всеми видными деятелями движения в Прибалтике и Польше, сдружился с Менахемом Бегином, руководителем «Бейтара» в Польше.

 

Когда Красная армия оккупировала Литовскую Республику, Штукаревич носил офицерские погоны.

 

С приходом к власти большевиков, в стране закрыли все ивритоязычные школы и независимые газеты. Активисты сионистского движения ушли в подполье.

 

Несмотря на атмосферу страха и террор новой власти, экс-руководитель каунасского «Бейтара» умудрялся помогать брошенным за решетку соратникам. Носил Бегину передачи в Лукишскую тюрьму.

 

Попытки молодого сиониста и его товарищей получить сертификат и переехать в Эрец-Исраэль не увенчались успехом. Провалился и проект бежать на рыболовном судне в Швецию или Норвегию.

 

Накануне нападения Германии на СССР чекисты задержали почти всех оставшихся в городе «бейтаровцев». В ночь на 14 июня 1941 года арестовали Абрама и его жену Машу, в молодости состоявшую в «Ха-шомер ха-цаир».

 

Из Вильнюса супругов везли в разных вагонах. Из 750 человек, попавших в тюремный транспорт, около 70 составляли евреи.

 

22 июня 1941 года поезд остановился, всех вывели. Это был Старобельский лагерь под Луганском. Он организовывался под пленных польских военнослужащих, но в 1940 году их расстреляли.

 

В Старобельске условия были ужасающими: грязь, вши, чесотка. Ко всеобщему облегчению, 26-го повезли на север. Вагоны забили под завязку. Кормили соленой рыбой, воды не давали, в туалет не выводили. Практически все больные и ослабленные умерли в пути.

 

Конечный пункт назначения – лагпункт Северо-Уральского исправительного лагеря в Свердловской области.

 

Штукаревича определили на валку леса – 5-10 км от лагеря. После двенадцатичасовой смены возвращались, на ужин – хлеб и баланда. С приходом холодов вильнюссцы начали массово умирать от истощения, болезней и тяжелой работы.

 

Наконец, арестованными занялись следователи, получившие дела от литовских коллег. Абрам Штукаревич с 1930 по 1936 год «состоял в право-сионистской организации “Бейтар” и выступал с призывами о воспитании еврейской молодежи в сионистском духе», то есть поддерживал «фашистский сметоновский режим». Обвинения потянули на расстрельную статью 58-13 УК («Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения»).

 

Тем временем Штукаревич вошел в состав подпольного польско-литовско-еврейского комитета. Красная армия отступала, и узники хотели на случай падения советской власти иметь свое руководство и план действий.

 

Особое совещание – орган при НКВД, во внесудебном порядке выносивший незаконные приговоры – дало 5 лет лагерей. Выжить помогло образование. Врач Мармеладова взяла его в помощники, как знающего латынь. Она же вписывала в медкарты серьезные болезни, освобождая заключенных от тяжелых работ.

 

Пока Абрам отбывал срок, он потерял братьев. Ханох, блестящий врач, один из руководителей организации «Брит ха-Хаяль», был расстрелян в лагере. Шломо сражался в 16-й стрелковой Литовской дивизии, пал смертью храбрых.

New2_Shtukarevitch_www.jpg

Абрам Штукаревич освободился 14 июня 1946-го. Отправился (хоть это было и запрещено) в Барнаул, к жене. Вернувшись в Вильнюс, связался с местными фармазонами и заплатил за поддельные документы для жены. К декабрю 1946 года Абрам и Маша были вместе.

 

Еще до возвращения жены Штукаревич связался со старым соратником, лидером вильнюсской «Брихи» Шломо Гефеном. «Бриха» после войны приступила к отправке евреев через Польшу в Палестину. Но в ноябре 1946-го Гефена арестовали.

 

Штукаревич снова «залег на дно». На работу устроился в Управление по делам издательств и полиграфии Литовской ССР. Начальница-коммунистка отважно «закрыла глаза» на его прошлое. Много переводил. Постепенно наладился быт. Родилась дочь – Белла.

 

Но в декабре 1948 года неугомонный Штукаревич встретился с представителем миссии Израиля, которому передал «шпионские» и «клеветнического характера» сведения, а от него получил «сионистскую литературу».

 

Приехав в Москву в командировку, литовский интеллигент отправился в Большой театр. И там услышал речь на иврите!

 

Это был секретарь посольства Израиля в Чехословакии Йосеф Илан. Бывший политзаключенный рассказал дипломату свою историю, передал список узников Сиона и попросил, чтобы Государство Израиль сделало всё для их вызволения из тюрьмы народов.

 

Еще в Москве Абрам Штукаревич понял, что за ним следят. В гостинице кто-то перекладывал три израильские газеты и календарь на 1949 год, сувениры от Илана.

 

Вечером 24 декабря 1948 года к Штукаревичам пришли с ордером на обыск и арест. Израильские сувениры лежали открыто, поэтому вскоре ищейки нашли «подозрительные материалы».

 

Абрама посадили в подвал НКВД; 10 дней без допросов. Затем отвезли в Москву. Допрашивали сиониста пять человек в звании от подполковника и выше.

 

«Вы обвиняетесь в антисоветской деятельности и работе на американскую и израильскую разведки». Один их следователей достал из папки фотографию Абрама с Йосефом Иланом, сделанную наружным наблюдением.

 

На Лубянке били по лицу, кричали, угрожали. Но ночные допросы органам были нужны лишь для проформы. Абрам Штукаревич попал в разработку задолго до своей поездки в Москву. По сведениям чекистов, уже в 1946 году Штукаревич установил связь с другими подпольщиками: Давидом Таубом, Самуилом Шапиро, Лейбом Гессельзоном, Рувимом Герштейном. Известно было и о планах Штукаревичей бежать из Литвы в Эрец-Исраэль.

 

Во время допросов Абрам пытался запутать следствие и сообщать минимум информации, чтобы не выдать своих товарищей или облегчить участь арестованных соратников.

 

Но о своих взглядах он говорил открыто.

 

16 февраля 1951 года, после двух лет тюрьмы, Штукаревич был осужден на 15 лет и этапирован в Карагандинский лагерь.

 

Машу Штукаревич схватили 1 сентября 1949 как соучастницу и пособницу «израильского шпиона», приговорили к трем годам тюрьмы и ссылки. Маленькую Беллу разрешили отдать на попечение деда. Маша освободилась из лагеря в 1951 году по амнистии для молодых матерей и отправилась в ссылку на Алтай.

 

Абрам вышел на свободу 28 июля 1956 года. Очень скоро дом Штукаревичей стал местом встреч для бывших узников ГУЛАГа, идейных сионистов, а зачастую – и приютом для «своих».

 

В числе первых вильнюсских сионистов, в 1969 году, Штукаревичи репатриировались в Израиль. Абрам занялся общественной работой. В ноябре 1969 года он вместе с другими ветеранами движения, среди которых были раввин Мордехай Ханзин и старый соратник Иехезкель Пуляревич, зарегистрировал «Организацию узников Сиона» из бывшего Советского Союза.

 

В уставе организации отмечалось, что она объединяет сионистов всех партий. В конце 1970-х годов в рядах организации насчитывалось не менее 700 человек. Почетным ее членом был премьер-министр Израиля, старый друг Менахем Бегин.

 

Организация не только боролась за права бывших узников советских концлагерей, но и активно выступала за освобождение сионистов, продолжавших сидеть в большевистских застенках. 

 

В 1982-м Абрам Штукаревич стал руководителем отдела узников Сиона в Сохнуте, энергичным и сердечным.

 

В 1985-м Штукаревич обратился ко всем узникам Сиона с просьбой – рассказать о других сионистах, с которыми они встречались в советских лагерях. Благодаря этой инициативе мы знаем имена многих настоящих борцов, отдавших жизнь за свободу.

 

Абрам Штукаревич, герой еврейского народа, скончался 28 ноября 1987 года, не дожив всего несколько лет до начала Большой алии. Он умер на своей земле, оставив после себя светлую память.

 

Шульман
1166_468.jpg

Михаил Шульман

1907 – 1993

Зимой 1948 года 2 отдел УМГБ Львовской области начал получать тревожные донесения: во Львове, прямо под носом советских спецслужб, действует американский шпион и террорист, готовящийся к совершению самых тяжких преступлений против руководителей партии и советского правительства. Полковник Майструк, заместитель начальника львовского УМГБ, потребовал от подчиненных срочно заняться террористом и поощрить трудовой энтузиазм агента, принесшего эту важнейшую информацию. Агент Востоков, он же массовик санатория «Любень Великий» Михаил Борисович Шульман, сообщал, что разоблаченный им террорист, Яков Нахманович Гительман, хоть и весьма молод, но уже успел изрядно навредить безопасности Советского Союза.
 

Согласно донесению Шульмана, Гительман, будучи в эвакуации в Ташкенте, неоднократно помогал еврейскому шпиону, сотрудничавшему с западными разведками, нелегально переходить советско-афганскую границу. Но самыми опасными были намерения Гительмана в отношении Генералиссимуса СССР, товарища Сталина, которыми тот поделился с агентом: «Этот человек является причиной всех бедствий еврейского народа, и для осуществления террористического акта над ним я пожертвую своей жизнью». Если не сам Сталин, то любой другой видный советский деятель, приехавший во Львов, мог пасть от руки террориста. Для осуществления своих планов Яков Гительман, боксер и самбист, всегда носил с собой стилет и кастет.
 

Вскоре от Востокова пришло еще одно донесение: Гительман собирается приобрести в Черновцах пистолет, чтобы убить своего троюродного брата, служащего в Военном Трибунале войск МВД Львовской области. Завладев хранящимся у родственника табельным оружием и большой суммой денег, он планирует уйти в Польшу.
 

Обеспокоенные чекисты приказали Шульману держать Гительмана под усиленным наблюдением, дополнительно установив еще и наружное наблюдение за ним. Агент продолжал писать донесения, одно страшнее другого. 14 марта 1949 года львовские эмгэбэшники арестовали Гительмана.

Однако радость львовских архаровцев, успевших отрапортовать в Киев замминистра госбезопасности УССР Есипенко об успешно проведенной операции, вскоре сменилась на подлинный ужас. «Террорист» Гительман меньше всего походил на профессионального спортсмена, и, к тому же, на поверку оказался пациентом Львовской психиатрической больницы с давно прогрессирующей шизофренией.

Получивший в Киеве страшный разнос полковник Майструк рвал и метал, ища виноватых. Во время этого разбора полетов на «провокаторское поведение» Михаила Шульмана, агента УМГБ, обратил внимание прокурор Львовского военного округа. Оказавшись умнее своих коллег, он понял, что долгое время бывший политзэк Шульман, умело изображая из себя аккуратного и преданного агента, водил областное УМГБ за нос, саботируя реальную агентурную работу и выдумывая всякие небылицы.
 

Событий в жизни Шульмана хватило бы на добрый десяток биографий. Михаил Борисович (изначально – Борухович) родился в 1907 году в Одессе в семье Малки Абрамовны Голдберг и Боруха Лейбовича Шульмана. Отец Михаила, Борух Шульман, был профессиональным певцом. Сменив «короля российских канторов» Эфроима Разумного, он занял должность главного кантора Шалашной синагоги в Одессе, где с большими аншлагами выступал вплоть до большевистского переворота. После Октябрьской революции 1917 года, когда коммунисты постепенно начали затягивать удавку на шее всех «социально чуждых», не обделили они своим вниманием и отца Миши. Власть требовала, чтобы кантор Шульман прекратил отправление служб, а вскоре одесская Шалашная синагога и вовсе сгорела дотла. Семья Шульмана, из-за давления властей, начала переезжать с места на место, и вскоре Борух Шульман, как служитель культа, предсказуемо был лишен избирательных прав. Как писал в своих мемуарах Михаил Борисович, это событие стало концом их большой семьи, то есть-разводом родителей: «Мы рассыпались по огромной России в поисках жизненных путей».

 

В семье Шульманов было много детей. Старший сын, Зиновий, стал впоследствии, как и отец, известным исполнителем еврейских песен, средний, Натан, с отличием окончил Московскую Государственную консерваторию по классу профессора Гольденвейзера и долго состоял главным концертмейстером Киевской оперы. Были еще две сестры: старшая, Роза, и младшая, Симона, работавшая после войны в редколлегии газеты «Вечерняя Москва».
 

С отцом у подросшего Михаила отношения были сложными, в том числе из-за отношения сына к социализму. Совсем молодой Шульман, как и многие его ровесники-евреи, «заболел» большевизмом. Объяснить это странное с первого взгляда явление можно было непростой историей российского еврейства. Еще до Октябрьской революции Миша ездил с отцом на гастроли в Петроград, где они гостили у самого Шаляпина. Великий русский певец прочил кантору Шульману большое будущее, но его можно было достичь лишь одним — отречением от собственных корней. Коммунисты же в первые годы своей власти демонстративно открещивались от махрового русского шовинизма, обещая всем равные права и возможности.
 

До 1923 года Михаил Шульман жил с отцом, но затем отправился в Баку, где вступил в комсомол и устроился работать на промыслы «Азнефти». В скором времени одаренного молодого человека, обладавшего невероятной энергией и жаждой деятельности, заметили и приняли в ВКП(б). Переехав в 1927 году из Баку в Москву, Шульман поступил на курсы Государственных экспериментальных театральных мастерских студии Всеволода Мейерхольда, которые окончил через три года. В Москве он перезнакомился со всей столичной богемой, став одним из организаторов Краснознаменного ансамбля красноармейской песни и пляски СССР — известного впоследствии как Ансамбль Александрова. Отслужив в армии, он стал сначала заместителем, а затем начальником и режиссером прославленного коллектива. Если в 1928 году ансамбль насчитывал всего 12 человек, то к 1937 году, благодаря усилиям Шульмана, проявившего себя отличным администратором, коллектив вырос до 274 человек.
 

Как пламенный коммунист и начальник военного ансамбля, Михаил Шульман находился весьма близко от высших военных и партийных кругов. Сам «вождь народов», Иосиф Сталин, очень любил посещать концерты своего «придворного ансамбля».
 

Однако карьера Шульмана, все время шедшая в гору, резко оборвалась в 1937 году. Краснознаменный ансамбль гастролировал тогда в Париже. Прямо во время гастролей Шульман получил трагическое известие: покончил с собой его руководитель, начальник Политуправления РККА Яков Гамарник, ждавший неминуемого ареста по делу Тухачевского.
 

Вернувшись из Франции с Гран-при Всемирной выставки в Москву 9 октября 1937 года, Михаил Борисович вышел с вокзала и буквально через несколько минут был арестован сотрудниками НКВД в качестве подозреваемого по делу работников политуправления РККА.


Шульману, водворенному в Бутырку, было предъявлено нелепое обвинение по статьям 58-8 и 58-11 УК РСФСР: будто бы он, по заданию маршала Тухачевского, собирался совершить во время гастролей в Париже террористический акт против французского премьер-министра Даладье. Когда же это обвинение провалилось, чекисты поменяли версию на более, с их точки зрения, приземленную: Шульман хотел убить самого Генерального комиссара государственной безопасности Ежова, а вдобавок к нему — и наркома обороны СССР Ворошилова.


Следствие по особо важному делу велось в лучших традициях НКВД. Во время дознания один из следователей избивал Шульмана смертным боем. Не добившись признательных показаний, он ставил арестованного на «конвейер»: лицом к стене, руки по швам (лицом к стене, руки по швам, и так долгие часы. Следователи уходили со смены домой, а заключенный продолжал стоять пока не падал на пол). Определенного рода спасением для заключенного было поведение второго следователя, человека циничного, который прямо заявлял Михаилу Борисовичу: «Шульман, да я прекрасно знаю, что никакой вы не террорист, но, сами понимаете, у меня жена и дети». Предупредив Шульмана, что по его делу в любом случае никто без «вышака» не останется, он ни разу его не бил, а когда кто-то из сотрудников проходил по коридору, кричал на весь кабинет: «Сволочь троцкистская, руки по швам!».


Трижды Шульман лежал в Бутырской тюремной больнице с переломами ребер и сотрясениями мозга. Еще во время следствия, после истязаний, арестованный в невменяемом состоянии оказался в Казанской тюремной психбольнице. Но, отпоив Шульмана лекарствами, врачи признали его здоровым, а значит, вполне готовым отбыть наказание. Бывший главный администратор Ансамбля Александрова в июле 1939 года снова оказался в тюремной камере, откуда после заседания Особого совещания при НКВД СССР был отправлен в УСВИТЛАГ на Колыме, получив 8 лет лишения свободы.
 

Шульман прибыл на Колыму в октябре 1939 года этапом, состоящим из 1500 заключенных, а уже через три месяца из его этапа в живых осталось лишь 70 человек. Точно такая же участь постигла его «подельников». Единственное отличие состояло в том, что все они погибли от выстрела в затылок из чекистских наганов. Шульман выжил только потому, что ничего не подписал и ни в чем не признался. Михаил Борисович свое поведение объяснил чистой случайностью: сильнейшее нервное потрясение сделало его нечувствительным к боли. Задолго до своего попадания в тюремную психбольницу он перестал чувствовать удары живодера-следователя, чем не могли похвастаться его товарищи по несчастью.
 

В первый раз Михаил Шульман был женат на Сусанне Юльевне Пинус. Его первая дочь родилась, когда он уже находился под следствием. Уверенный, что со своей супругой он скорее всего уже никогда не увидится, Шульман решил не ломать ей жизнь. Договорившись с одним авторитетным вором, пользовавшимся расположением лагерного начальства, Шульман направил через него телеграмму своему отцу: «Москва, Никольская 6 квартира 36 Борису Львовичу Шульману — Ваш сын Михаил Шульман трагически погиб во время обвала шахты... Его друг Павел...». Через полтора года Сусанна Юрьевна вышла замуж за друга Шульмана, который удочерил его дочь Ирину.
 

Сидел Михаил Шульман на Колыме, добывая золото на шахтах «Дальстроя». Когда 9 октября 1945 срок его заключения подошел к концу, Шульмана из Магадана не отпустили. Пришлось ему, как бывшему культработнику, стать в «Дальстрое» вольнонаемным начальником клуба ВОХР УМВД.


Не успел Михаил Борисович провести в относительно сносных условиях и нескольких месяцев, как был вызван оперативно-чекистским отделом УМВД на разговор. Магаданским оперативникам стало известно, что, находясь в лагере, Шульман был близок с «троцкистами и другими антисоветскими элементами», которые в местах лишения свободы объединились в подпольную организацию. Группу идейных коммунистов и комсомольцев, противников сталинизма, возглавляли репрессированная советская журналистка и поэтесса Елена Владимирова, сценарист Аркадий Добровольский и журналист Валерий Ладейщиков. В 1944 году Владимирова составила программный документ группы —

«Сталинский „социализм“ в свете ленинизма», подпольщики писали и распространяли антисоветские стихи и готовили материалы к книге «Колымская каторга».


В марте 1945 года основные фигуранты дела получили крупные сроки, но чекисты продолжали искать связанных с ними лиц. Шантажируя только что освободившегося Шульмана имевшимся на него компроматом, 8 декабря 1945 года оперативники завербовали его в качестве агента, которому следовало присматривать за врагами народа. Истощенный Шульман, награжденный за годы следствий, отсидок, этапов несколькими дырками в черепе и пятью переломанными ребрами, документ о сотрудничестве подписал, хотя реально работать на органы, конечно, не собирался.
 

Получив осенью 1946 года паспорт, который запрещал ему проживание в 39 городах Союза, Михаил Борисович отправился в Москву. Находясь около двух месяцев нелегально в советской столице, бывший политзэк безуспешно ходатайствовал о прописке во Львове, где жили его брат Зиновий, отец и мать. Для того, чтобы попасть к родным, он пошел на хитрость: подал на имя министра госбезопасности СССР Абакумова заявление, дескать, у него имеется ряд ценных сведений, которые он может изложить министру. К министру Шульмана, конечно же, не вызвали, но позволили «активисту» переехать во Львов.
 

Поселившись на одной из квартир брата Зиновия, Михаил Борисович сначала нашел место во Львовской филармонии, а затем устроился массовиком курорта «Любень Великий». Жизнь потихоньку налаживалась, но в разгар кампании по борьбе с космополитизмом о Шульмане вновь вспомнили. 18 февраля 1948 года его вызвали во 2 отдел УМГБ Львовской области, где ошарашили вопросом: «Шульман, так что вы собирались сообщить министру?». Применив все свои актерские способности, Шульман заявил чекистам, что враг не дремлет. Он указал на личный пример: имея запрет на проживание в 39 населенных пунктах, ему удалось жить в Москве, прописаться в Киеве, а во Львове получить новый паспорт. А вдруг этим сможет воспользоваться шпион?!


Как позже констатировали чекисты, для того, чтобы заслужить доверие работников УМГБ Львовской области, Михаил Шульман стал представлять в УМГБ разнообразные сведения, в том числе на своего родного брата, артиста, исполнителя еврейских песен Зиновия Шульмана. Вся тонкость состояла в том, что сведения эти от Михаила начали поступать после негласного допроса его братьев Зиновия и Натана, давших признательные показания о своей подготовке к бегству в США. Зиновий Шульман, который точно так же подписал бумагу о сотрудничестве и стал агентом по кличке Симон, вскоре после допросов «расшифровался» перед родными. Скомпрометировать его перед органами уже было невозможно и добавить нечего. Два сына и оба агента выкручивались из этого положения как могли.


Имея дело с МГБ, Михаил Борисович понимал, что для изображения лояльности нужно было что-то приносить органам, но, чтобы никому не навредить, это информация должна была быть или неактуальной, или и вовсе вымышленной. Кроме того, только принося эмгэбэшникам собственные «разработки», можно было хоть как-то оттягивать исполнение их прямых заданий на слежку за еврейской интеллигенцией. Занимавшийся во Львовском УМГБ сионистами куратор Шульмана Яблонский был стреляным воробьем, он требовал не дежурных меморандумов с информацией, которой располагала любая львовская торговка, а чего-то куда более серьезного. В итоге у Михаила Шульмана созрел план.


К Жанне, дочери Зиновия Шульмана, частенько захаживал знакомый парень, больной шизофренией Яков Гительман. Прекрасно понимая, что даже в случае ареста Гительман будет отпущен, Шульман начал свою игру. Рассказав Гительману, что и он, и Зиновий вынуждены были пойти на сотрудничество с МГБ, Шульман начал сочинять донесения о разоблаченном им американском наймите, связанным с «Радио Свобода» и занимавшимся в столице Галичины не только шпионажем, но и подготовкой террористических актов.


Львовские чекисты настолько поверили агенту Востокову, что в августе 1948 года отрядили его шпионить за Александром Григорьевичем Друзем, бывшим режиссером Черновицкого еврейского театра. Друзь, член правления Львовской еврейской общины, подозревался в нелегальной переправке советских евреев в Польшу.


В оперативных целях Шульман был уволен с курорта «Любень Великий» и переведен на работу во Львов. Раздобыв ему справку о том, что он окончил курсы массовиков и преподавателей бальных танцев, эмгэбэшники устроили его в клуб работников «Промкооперации».


Другим важным объектом для разработки, который доверили Шульману, был его хороший знакомый, еврейский поэт и драматург Мойше Пинчевский, живший в Черновцах и частенько бывавший во Львове.

Были и другие еврейские режиссеры, писатели, поэты, представители местной еврейской интеллигенции, которые нужны были ведомству Берии в качестве жертв. Впрочем, задания по их разработке Шульман продолжал игнорировать, все активнее снабжая МГБ донесениями по делу «террориста и шпиона» Гительмана.


После отношения бдительного прокурора Львовского Военного округа по поводу Шульмана его работу в качестве агента стали активно перепроверять. Итогом стала телеграмма, поступившая вечером 9 февраля 1950 года в УМГБ по Львовской области. Киевское начальство требовало срочно арестовать «двурушника и провокатора».


Согласно справке от 25 февраля 1950 года, подписанной начальником следственной части МГБ УССР Цепковым, Шульман, арестованный по месту жительства 17 февраля 1950 года и этапированный в Киев, сотрудничая с УМГБ Львовской области, занимался дезинформацией и провоцированием. Правда, официально взяли Шульмана по старому делу. 


На допросах Шульман показал, что он являлся участником троцкистской организации, ставившей своей целью совершение террористических актов против руководителей ВКП(б) и правительства. Он также показал, что, после освобождения из лагеря, поставив своих соратников в известность, специально внедрился в органы и проводил подрывную работу, оставаясь на враждебных позициях к советской власти. Это был полнейший вымысел, но арестованный осознавал, что органы все равно ему отомстят, так чего тогда мелочиться! Если террорист — значит террорист.


Шульман получил 5 лет ИТЛ с последующим направлением в ссылку на поселение. Прибыв в Воркуту, Михаил Борисович решился на отчаянный шаг — пытался покончить жизнь самоубийством. Перерезал вены на руках, его едва спасли. После выздоровления Шульмана, за вопиющее нарушение лагерного режима, посадили в БУР (барак усиленного режима), а потом перевели в отдельный лагерный пункт №9, где даже по территории лагеря зэки могли передвигаться только под конвоем.
 

Сидевший вместе с ним известный ивритский писатель Цви Прейгерзон вспоминал Михаила Шульмана как простого душевного человека, любящего напевать писателю отрывки из песнопений знаменитых канторов. В Особом лагере № 6 Коми АССР, где Шульман досиживал свой срок, он участвовал в самодеятельности при культурно-воспитательной части, играя на сцене и ставя спектакли. Но и после освобождения, в мае 1953 года, ему снова не разрешили выехать домой.
 

Михаил Борисович смог покинуть Воркуту вместе со своей второй супругой, Любовью Кондрашовой, и двумя детьми лишь в 1955 году. В 1956-м он был реабилитирован и восстановлен в партии. После реабилитации Михаил Шульман работал в рекламно-издательском отделе Всероссийского гастрольно-концертного объединения, а затем в Союзгосцирке. Сначала он настаивал, чтобы, согласно Постановлению Совета Министров СССР о реабилитированных, его восстановили на прежней работе, на должности начальника Краснознаменного ансамбля, но в Главном политическом управлении Советской армии этому, естественно, воспротивились. Тем более, по новым правилам, эту должность мог занимать только военный, чином не ниже полковника. В 1962 году Шульман был арестован уже в третий раз, но уже не «за политику», а по хозяйственному делу. Через год он был оправдан.
 

Долгие годы после возвращения из-за колючки Шульман писал мемуары: о Колыме, о театре Мейерхольда, о своих мытарствах после реабилитации. Все эти записки Михаил Борисович безуспешно пытался опубликовать, но даже те рукописи, которые непосредственно не касались сталинских репрессий, советские издательства возвращали без ответа.
 

Cценарист и драматург Александр Гладков, старый приятель Шульмана, в своем дневнике писал, что когда Михаил Борисович отправил Константину Симонову свои воспоминания о Маяковском, тот позвонил ему, поблагодарил и даже прислал книжку с автографом. Обрадованный Шульман решил тогда послать Симонову свои лагерные воспоминания. Никакой реакции не последовало, а трубку известный советский писатель перестал брать навсегда.

1166_468-1.jpg

В 1974 году он репатриировался в Израиль (тот же Гладков пытался его отговорить, но тщетно). Когда Шульмана спрашивали, почему он, член КПСС, состоявший в ее рядах около 50 лет, порвал с партией и покинул пределы Советского Союза, он отвечал просто: «Хотел вырваться на свободу!».
 

По приезду в Израиль Михаил Борисович поселился на улице Рубинштейн в Яффо. Он издал книгу «Жизнь моя! Иль ты приснилась мне?» и 3-томный «Бутырский декамерон» с подзаголовком «Моя жизнь в новеллах», где скрупулезно описал массовые репрессии в Советском Союзе и всю

сущность преступного режима. В 1979 году Шульман стал одним из подписантов обращения русскоязычных писателей Израиля, возмущенных арестом Игоря Губермана, посаженного по надуманной статье за отказ сотрудничать с карательными органами.

Михаила Борисовича Шульмана не стало в 1993 году. За год до этого, 31 августа 1992 года, он был полностью реабилитирован. Человек противоречивый и сложный, как и вся эпоха, он открыто покаялся, что своей неуемной деятельностью, которой, благодаря своему характеру, он отдавался целиком, способствовал прославлению партии, палача Сталина и его соратников. Бывший атеист, он стал верующим человеком, признаваясь, что в лагерях буквально почувствовал Его присутствие. Вернувшись в лоно еврейского народа, Михаил Шульман подтвердил мудрые слова Царя Соломона: «Тот, кто исповедуется и прекращает грешить, будет помилован». Благословенна его память.

2244_top_main_1207.jpg
bottom of page