1_Rudashevskiy_www.jpg

Пинхас Рудашевский

1900 - 1978

Узник Сиона Пинхас Рудашевский репатриировался в Израиль из Советского Союза в 1971 году. Сложно описать словами, какие страдания довелось пережить семье Рудашевских до их отъезда на Святую землю. Жизнь нашего героя – наглядная иллюстрация той участи, которая выпала на долю литовского еврейства, перенесшего в грандиозной катастрофе XX века тяжелейший удар.

 

Пинхас Рудашевский родился в 1900 году в семье мелкого торговца Цви-Янкеля Михелевича и домохозяйки Ции Мееровны Рудашевских в древней литовской столице – Вильно. Через несколько лет после рождения сына, Цви-Янкель был вынужден уехать в Америку. В Соединенных Штатах литовские евреи частенько пытались заработать «подъемные» деньги на открытие своего дела. К тому же таким образом Цви-Янкелю удалось избежать призыва в царскую армию. Трусом Рудашевского никто бы не назвал, но защищать страну, где в суде всерьез разбирали вопрос, добавляют ли евреи христианскую кровь в мацу, ему совершенно не хотелось.

 

С самого детства Пинхас на практике усвоил правила межнационального общения. Как тогда говорили: что у людей в семье, то у детей на устах. В Вильно маленькому Пинхасу и его друзьям, приходившим гулять в «польский» район, нередко доставалось от сверстников-католиков, посещавших костел. Швыряя камни, сорванцы гнались вслед за своими еврейскими визави, крича им в спину: «Ж-д Бейлис!» Однако погоня на подходе к Еврейской улице, древнему средоточию виленского кагала, обычно заканчивалась. Литовский Иерусалим, еврейская часть Вильно, был государством в государстве, и никто из обидчиков туда соваться уже не смел.

 

Рудашевские и их многочисленная родня считались в городе одними из первых сионистов. Дядя Пинхаса, Ехуда Лейб Эпель, был видным участником движения «Хибат Цион». Вместе с Файве Гербером он владел по улице Завальной типографией, где печаталась литература на иврите. 

 

Родители Пинхаса еще до Первой мировой войны планировали репатриироваться в Эрец-Исраэль. Понимая всю сложность переезда в страну, далекую по возможностям и комфорту от западной России, они постарались еще до отъезда дать детям хорошее образование. Пинхасу удалось довольно успешно окончить Виленскую русскую гимназию, когда в Европе уже вовсю бушевала мировая война. Молодой человек начал готовиться к поступлению в университет, но планы пришлось отложить в долгий ящик. Виленский край лихорадило и от постоянных боевых действий, и от постоянно сменяющихся политических режимов.

 

В конце апреля 1919 года, когда польские части выбили из Вильно большевиков, в городе начался страшный погром. Рудашевский, больной тифом, лежал дома в бреду и совершенно не осознавал, что происходит вокруг. Позже родители рассказали ему, что к ним в квартиру вломился польский легионер и попытался заколоть лежавшего на кровати Пинхаса штыком. Если бы не мать юноши, всё закончилось бы трагически. Растерявшийся от страшного крика Ции Мееровны поляк, чертыхаясь, ограничился грабежом и ушел прочь. 

 

Немного оправившись от болезни, Пинхас был вынужден бежать из оккупированного поляками Вильно в независимую Литву. Оставаться на месте было крайне опасно: поляки отлавливали по всему городу молодых евреев, которых скопом причисляли к сторонникам коммунистов. К тому же, местные жители были уверены, что битва за город только начинается. Они оказались правы: Вильно еще несколько раз переходил из рук в руки. Наконец, 9 октября 1920 года 1-я Литовско-белорусская дивизия Желиговского снова вернула город под польский контроль.

 

Между Литвой и Польшей, спорившими из-за Вильно, связи испортились вплоть до разрыва дипломатических отношений. Почтовое сообщение также было нарушено. Находящийся в бегах Рудашевский даже про смерть матери, скончавшейся сразу после его отъезда, узнал значительно позже. С отцом и двумя младшими сестрами связь была на долгое время утрачена. 

 

В Литве Пинхас сначала работал учителем в еврейских школах: в Уцянах, Кретинге, Укмерге, позже – в столице молодой Литовской Республики – Каунасе. В 1923 году, желая продолжить прерванное войной и последовавшими за ней беспорядками образование, Рудашевский поступил на физико-химический факультет Каунасского университета. Во время учебы он продолжал поддерживать связь с Каунасской еврейской гимназией, подтягивая отстающих учеников по математике и другим предметам. 

 

В июле 1929 года Пинхас Янкелевич женился на Ите Маушевне Мирвис, уроженке литовского местечка Кроки. Когда вскоре Рудашевскому пришла пора сдавать дипломную работу, делать этого он не стал, а решил пойти работать бухгалтером. В Литве свирепствовал экономический кризис, и эта профессия была куда более востребованной: учителя химии и физики получали значительно меньше. Особенно остро встал вопрос с работой в 1930 году, после рождения дочери Голды. Почти десять лет, до 1940 года, Пинхас Янкелевич работал бухгалтером на известном каунасском пивзаводе «Вольфас Энгельман».

 

Хотя жизнь в межвоенной Литве была вполне благополучной и спокойной, Рудашевский не отказывался от своих сионистских взглядов. Пинхас Янкелевич водил дружбу с видными каунасскими сионистами, а его жена, Ита Маушевна, работала в ОРТе – еврейской просветительской и благотворительной организации. После рождения в 1938 году сына Михи, Рудашевские стали активно готовится к репатриации в Эрец-Исраэль. C 1934 года там жил отец Пинхаса и сестра Тайба, которые с нетерпением ждали родных. Вскоре все документы на выезд в подмандатную Палестину были у семьи на руках. Но планам на скорую «алию» не суждено было сбыться. 

 

В сентябре 1939 года разразилась Вторая мировая война, и путь из Литвы в Палестину был практически перекрыт. Последние надежды на выезд растаяли в августе 1940 года, когда независимая Литва вошла в состав Советского Союза.

 

Когда большевики начали процесс национализации пивзавода «Вольфас Энгельман», Рудашевского, как и других старых сотрудников, не уволили, а обязали войти в комиссию по национализации. Затем главному бухгалтеру и вовсе приказали исполнять обязанности директора. На месте частной компании возникло новое государственное предприятие под громким названием «Красное зарево». Отказаться от должности было невозможно: быть директором всё же лучше, чем отправиться с «социально чуждыми элементами» в русскую тайгу.

 

C началом войны, летом 1941 года, Рудашевский, его жена Ита, 11-летняя Голда и 3-летний Миха сумели эвакуироваться на восток. Сперва семья оказалась в Саратовской области, но с приближением фронта, в начале декабря 1941 года, c эшелоном беженцев прибыла в Узбекистан, в город Джизак Самаркандской области. 

 

В Узбекистане в годы войны находилось большое количество эмигрантов из оккупированной Польши. НКВД вело очень тщательное наблюдение за всеми «западниками». Узбекский НКВД состоял по большей части из местных чекистов, которые евреев-ашкеназов никогда до этого не видели. Иногда их чрезмерный контроль доходил до курьезов. Однажды в Джизаке евреи-выходцы из Польши проводили бар-мицву, c песнями и танцами, а после почти все гости были вызваны в НКВД на дачу объяснений. Сотрудники органов хотели знать, не сионистские ли песни они слышали у себя в городе. 

 

За Рудашевским, устроившимся экономистом в одну из небольших местных организаций, также неустанно наблюдали. Сексотам не понравилось, что беженец из Каунаса активно заводил знакомства среди бывших сионистов. Одним из его приятелей стал бывший член Палестинского комитета в Лодзи Шалом Кветни. По данным осведомителей, с Кветни экономист постоянно вел разговоры на политические темы и после победы над фашизмом мечтал добиться выезда в Эрец-Исраэль.

 

В январе 1945 года Рудашевский вернулся с семьей в город своего детства, ставший за время его отсутствия столицей Литовской ССР. В Вильнюсе они никого из близких не обнаружили. По старым адресам жили чужие люди, в основном литовцы, которые очень складно рассказывали, как помогали евреям, но почему-то пользовались их жильем и даже одеждой. Позже Пинхас узнал, что его племянник, Ицхак Рудашевский, попал в вильнюсское гетто и вел там дневник, одно из важнейших письменных свидетельств Холокоста в Литве. Страшный разгром местной еврейской общины, когда-то составлявшей до половины населения города, отразился даже на архитектуре. Известная далеко за пределами литовской столицы Большая синагога, шедевр эпохи барокко, сгорела дотла. Были стерты с лица земли и другие культовые строения, роскошные довоенные магазины и особняки еврейской элиты.

 

Не найдя в Вильнюсе родных, Рудашевский решил съездить в Уцяны, местечко, где родился его отец, а на семейном кладбище находились могилы предков. По дороге Пинхасу повстречалась пожилая литовка, которая хорошо помнила его деда, но проводить его на старое кладбище отказалась: «Не иди в ту сторону. Да и тут тебе небезопасно. Недалеко находятся партизаны». В округе активно действовали литовские «лесные братья», которые, как и поляки в 1919 году, запросто могли убить еврея, не особо вдаваясь в его политические убеждения. 

 

Сменив несколько мест работы, в марте 1947 года Пинхас Янкелевич оказался в типографии газеты «Тьеса». До своего ареста он c семьей жил скромно, подбивал всё те же дебеты и кредиты, работая бухгалтером. Жена Ита, отличная швея, работала от артели на дому.

 

13 мая 1947 года мирной жизни настал конец: Пинхаса Рудашевского арестовали сотрудники Министерства госбезопасности Литовской ССР по подозрению в организации нелегальной переправы советских граждан в Польшу. 

 

Рудашевского посадили во внутреннюю тюрьму МГБ в самом центре Вильнюса. Когда-то это был Дворец правосудия Виленской губернии, затем туда последовательно вселялись различные литовские и польские учреждения подобного рода и, наконец, обосновалась штаб-квартира чекистов. Тюрьма находилась в подвалах, а допросы проходили на третьем этаже. Для узников тюрьма была «домом». Такое название среди арестантов это место получило благодаря вопросам надзирателя во время вечерней поверки: «Все дома?» 

 

В камере Рудашевского сразу же предупредили, что болтать лишнего не стоит, особенно с новенькими. Вскоре в камеру действительно добавили еще одного арестованного, молодого человека, который тщетно пытался всех разговорить на антисоветские темы. Рудашевский благоразумно отмалчивался, а через несколько дней провокатора перевели в другую камеру.

 

На первом допросе следователь МГБ капитан Васев был очень учтив и вежлив. Но на следующий же день картина изменилась в корне. Поздно вечером Пинхаса Янкелевича привели на третий этаж Вильнюсского МГБ. Зайдя, Рудашевский поздоровался, но Васев вместо приветствия заорал: «Садись!» – и сразу же излил на Рудашевского полный ушат русских ругательств. Самыми приличными обращениями к арестованному во время ночного допроса были «предатель» и «с-ка». Подобные «беседы» всегда начинались в 9 часов вечера и практически без перерывов длились до 5 часов утра.

 

Уже на одном из своих первых допросов, 16 мая 1947 года, арестованный признался в том, что помогал евреям бежать из «советского рая» на Запад. Скрыть правду от советской карательной машины было практически невозможно. Следователь заявил, что жена Рудашевского уже арестована (это было ложью), намекая, что судьба его детей зависит только от подписи под протоколом допроса. Передачи из дома действительно перестали приходить. Пинхас Янкелевич был уверен, что его жена сидит в застенках, а дети отправлены в детский дом. Позже Ита Маушевна рассказывала, что во время одного из ее визитов с передачей для мужа, старший следователь ей нагло заявил, что тот, кто «не колется», еду с воли не получает.

 

Арестованному были предъявлены показания других задержанных по этому делу. Васев, очевидно, оперировал также данными, предоставленными каким-то секретным осведомителем: вопросы были уж очень конкретными. 

 

На следствии Пинхас Янкелевич признался, что, как убежденный сионист, пытался уехать с семьей в Палестину, и был рад помочь другим евреям, планировавшим выехать из СССР. Причем в основном это были бывшие ссыльные, сионисты, скрывавшиеся от властей. 

 

Всё началось с того, что Рудашевский в феврале 1946 года наткнулся в Вильнюсе на старого приятеля, который посреди улицы вел беседу с каким-то незнакомцем. Им оказался вернувшийся из ссылки бывший фабрикант Иосиф Ашкинази. Приятель представил ссыльному Рудашевского, отрекомендовав его как надежного человека. Ашкинази не стал скрывать, что собирался нелегально выехать из СССР в Польшу. В соседней стране всё еще открыто работали еврейские организации, и желающим уехать в Палестину особых препятствий поляки не чинили. Эта идея настолько захватила Рудашевского, что он решил присоединиться к Ашкинази и действовать с ним сообща. На семейном совете Пинхас Янкелевич и Ита Маушевна решили во что бы то ни стало попытаться уехать. Даже мебель Рудашевские решили не покупать, довольствуясь привезенными из эвакуации небогатыми пожитками.

 

Многие коренные жители Вильнюса – и евреи, и поляки – сразу после войны свободно выехали в Польшу. Однако право на репатриацию предоставлялось только тем, у кого по состоянию на 1 сентября 1939 года было польское гражданство. Рудашевский, уехавший из Вильно в 1919 году, и его жена, уроженка центральной Литвы, такого права не имели. 

 

Сталинская власть своих граждан никуда не выпускала, делая вид, что никаких причин покидать СССР у евреев не было. Лживость этого утверждения лежала на поверхности. Однажды, придя домой, сын Рудашевских, в очередной раз ставший жертвой уличных хулиганов-антисемитов, спросил: «Мама, а можно уехать куда-то, где все дети – евреи?»

 

В июле 1946 года вместе со своим новым товарищем Пинхас Янкелевич вышел на людей, которые вызвались помочь с нелегальной переправой в Польшу. Они сразу же предупредили: спрашивать об их методах бесполезно, но в назначенное время Рудашевских и Ашкинази отправят со станции «Вильнюс» под видом польских граждан. За каждого взрослого человека нужно было принести на улицу Венгрю, где жили переправщики, по 10 тысяч рублей. Этот план провалился. Двое мужчин внезапно куда-то пропали, вероятно, их арестовали. Затем из города, не попрощавшись, исчезла и семья Ашкинази. 

 

Пинхас Янкелевич продолжил искать возможность нелегального выезда в Польшу. Старый знакомый указал бухгалтеру на своего квартиранта, сапожника с улицы Пилимо, 25-летнего Бориса Илютовича, связанного с еще одними переправщиками. В январе 1947 года Илютович сообщил Рудашевскому, что у него появилась возможность переправлять людей в Польшу через фильтрационный лагерь в белорусском Гродно. Рудашевский договорился с Илютовичем, что будет подыскивать и других евреев, готовых выехать под видом членов семей репатриантов.

 

Первым из них стал слесарь мастерской спецполиклиники в Вильнюсе по фамилии Фишман. К Рудашевскому он пришел в феврале 1947 года по рекомендации. Для Фишмана всё сложилось очень благополучно. У одного из главных организаторов нелегального коридора, Самуила Руса, бывшего бойца 16-й Литовской стрелковой дивизии, остановился еврей из Лодзи по фамилии Лауфер, имевший выездной документ на двух человек. Документы немного подкорректировали, и Фишман вместе с Лауфером быстро попал в соседнее государство.

2_Rudashevskiy_www.jpg

Следующей должна была стать пожилая портниха из Каунаса, Дора-Хая Мелене, которая в марте 1947 года пришла к жене Рудашевского, своей землячке, в гости. По ее словам, до 1939 года она жила вместе с семьей в Белостоке, но вынуждена была бежать от нацистов в Каунас. Муж Мелене погиб в 1943 году под Орлом, а ее пятеро детей во время войны содержались в детском доме. Летом 1946 года Мелене нелегально отправила детей вместе со своим братом в Польшу. Брату удалось в Варшаве определить детей в еврейский детский дом, который эвакуировался через Чехословакию в Париж. Женщина продала в Каунасе дом, уволилась с работы и рассчитывала в ближайшее время каким-то образом попасть к детям.

 

Рудашевский, посовещавшись с женой, решил помочь. На следующий день он отвел Мелене к своим переправщикам: Илютовичу и Самуилу Русу. Переправщики объяснили Мелене, что как раз искали женщину ее возраста, которая должна была играть роль матери одного из беглецов. 

 

Документы у беглецов были фиктивными: для мужчин использовались красноармейские книжки и проходные свидетельства демобилизованных. Женщинам делали фальшивые свидетельства о браке. После изготовления фиктивных документов группа следовала в фильтрационный лагерь для польских репатриантов в Гродно. Там у переправщиков были связи, которые удалось наладить благодаря жителю Вильнюса Шахницкому, работавшему в польском дипломатическом представительстве. Именно Шахницкий предложил в свое время Самуилу Русу переправлять евреев в Польшу за вознаграждение.

 

Каждому человеку нелегальная переправа стоила до 20 тысяч рублей. Поляк Шахницкий брал за посредничество круглую сумму, но он также должен был делиться на фильтрационном пункте с пограничниками. Были собственные расходы и у Илютовича с Русом.

 

Отправив 23 марта 1947 года Дору Мелене в составе группы, Рудашевский не знал, что она, вместе с другими евреями, была схвачена на станции Лососно под Гродно. Нелегалов на месте поджидала засада сотрудников МГБ. 

 

Уплатив накануне переправы аванс, Мелене оставила своей подруге, Саре Заркинайте, жительнице Вильнюса, оставшуюся часть суммы. В случае удачной переправы к Заркинайте должен был прийти связной, предъявить специальный пароль и забрать оставшиеся деньги. Мелене заранее написала через копирку кодовое слово – “Dora” – оставив себе один экземпляр, а другой отдала Саре Заркинайте. Через несколько дней домой к Заркинайте действительно пришел связной, который предъявил бумажку с паролем и забрал вознаграждение. 

 

Сара Заркинайте, уверенная, что ее подруга уже в Польше, решила связаться с Рудашевским по поводу переправы группы своих знакомых. Среди них были Роза Левинене и ее гражданский муж, Рувим Герштейн, бывший руководитель движения «Бейтар» в Каунасе, а также Меряш, сын учителя Каунасской еврейской гимназии, с которым бухгалтер был знаком еще с довоенного времени. Безденежному Меряшу Пинхас Янкелевич сразу вынужден был отказать. Герштейн и Левинене получили от переправщиков «добро».

 

5 апреля 1947 года они выехали на поезде в Гродно, но всё на той же станции Лососно были арестованы. Ни Рудашевский, ни его соратники – Борис Илютович и Самуил Рус – не знали, куда подевалась группа. В скором времени они и сами были задержаны. 

 

Доподлинно неизвестно, сколько «кротов» работало по делу Рудашевского, но руку к раскрытию сионистского подполья совершенно точно приложил основной кадр МГБ Литовской ССР по еврейскому подполью – агент «Казанцев». Канал для переправки евреев в Польшу организовал он сам, и по нему действительно были переброшены за границу неинтересные властям люди. «Казанцев» завоевывал таким образом доверие сионистов. Уже в марте 1946 года он докладывал начальнику 5-го отделения 2-го отдела МГБ ЛитССР майору Каплуну о своей плотной разработке Сары Заркинайте. Заркинайте в 1946 году переправляла через «Казанцева» знакомого рижанина и проболталась ему о существовавшей в городе другой группы переправщиков. Ими были Пинхас Рудашевский и его товарищи.

 

Следователь Васев сначала собирался «повесить» на Рудашевского относительно мягкую статью – 84 УК РСФСР – которая давалась за выезд за границу без установленного паспорта или разрешения властей, но почти сразу передумал. Известное своими провокациями МГБ ЛитССР, которое само подталкивало людей на бегство, а потом ловило несчастных, сионистов собиралось засадить надолго. 

 

Выбор для следствия был богатый: Пинхас Рудашевский не только переправлял людей, но и сам вот-вот готовился бежать в Эрец-Исраэль. Поразмыслив, капитан Васев 1 августа 1947 года уголовное дело переквалифицировал на статью 58-1 «а» – измена Родине в виде бегства за границу. 

 

В конце концов, следствие окончилось и начались однообразные недели в застенках Внутренней тюрьмы МГБ. «С вещами на выход!» – приказал однажды утром «вертухай». Рудашевского под охраной посадили в кузов грузового автомобиля и перевезли в знаменитую вильнюсскую тюрьму Лукишки.

 

На момент оглашения приговора Рудашевский лежал в лукишской тюремной больнице в ожидании операции. 15 ноября 1947 года его, одетого в больничный халат, завели в комнату, где находились два человека: один эмгэбэшник в форме, другой – в штатском. Никакого судебного заседания не было. Человек в форме зачитал обвинительный приговор: 10 лет лишения свободы с конфискацией имущества. 

 

Из больничной палаты Рудашевский попал в огромную камеру на 150 человек. Большинство – литовцы, осужденные по политическим статьям. Многие из них активно пособничали немцам в истреблении еврейского населения. С такого рода публикой приходилось соблюдать дистанцию. Впрочем, инцидентов, кроме одного, когда в лицо Рудашевскому бывший полицай швырнул тухлую соленую рыбу, не случилось.

 

В марте 1948 года Рудашевского отправили по этапу вглубь Советского Союза. Его спутником и товарищем по несчастью был еще один узник Сиона, получивший 5 лет лишения свободы за незаконный переход границы, – Залман Салитан. 

 

По этапу шли через Ленинград и Киров – до станции Весляна в Республике Коми. Во время нахождения на пересыльной станции интеллигентным вильнюсцам пришлось поучаствовать в «обмене» с матерыми уголовниками. Так «урки» называли деяние, которое каралось на воле сроком за грабеж. Вместо хороших кожаных сапог Пинхас Янкелевич получил дырявые «кирзачи». Сопротивляться было себе дороже – уголовники в любой момент могли порезать несговорчивого самодельным ножом, который они мастерски умели прятать от охранников.

 

В лагере Пинхас Янкелевич практически сразу познакомился с двумя еврейскими врачами. Один из них, уроженец Каунаса, Моисей Котляр, давно жил в Союзе и сел по политической статье. Другой, Золтан Бернард, был венгерским сионистом. Медики рассказали, что в лагпункте было всего 15 евреев, но все они занимали не последние должности и держались друг друга. Так происходило во всех точках архипелага ГУЛАГ: украинское землячество, литовцы, поляки, евреи, просто земляки из одной деревни – люди объединялись, чтобы выжить. 

 

«Не бойся! Не пропадешь!» – подбадривали новенького Котляр и Бернард, и поставили Рудашевскому, перенесшему операцию, самую низкую категорию, которая предполагала действительно посильный труд: расчистку от снега дорог и сжигание порубочных остатков на лесосеках. Барак тоже достался один из лучших – у каждого зэка был собственный гамак.

 

Через некоторое время доктор Котляр передал Рудашевскому важные известия: семью Пинхаса Янкелевича сослали в Сибирь. Буквально через пару дней заключенному пришла телеграмма от жены: «Все здоровы. Муртук». Русские зэки, родом из тех мест, рассказали Рудашевскому, что Муртук – это богом забытое село в Красноярском крае. 

 

На свидании в вильнюсских «Лукишках», когда Пинхас видел жену в последний раз перед лагерем, с семьей всё было в порядке. В тот момент Пинхас Янкелевич не мог и предположить, что его дочка, Голда, так и не сдаст выпускных экзаменов в гимназии, а сыну Михе не суждено будет приступить к занятиям в музыкальной школе, куда он поступил по классу виолончели. 

 

После того, как Пинхаса Янкелевича отправили по этапу, семья жила в страшном напряжении. По городу пошел слух, что по ночам членов семей «врагов народа» будут вывозить в Сибирь. В начале лета на работу к Ите Маушевне пришел человек и сказал, чтобы она бежала домой, мол, с детьми произошло несчастье. У подъезда уже ждала машина. Солдаты забрали из квартиры всё имущество, а семью отвезли на вокзал. Пока из транзитного лагеря на станции Весляна Рудашевского переводили в другой пункт – подкомандировку «Зимка» – его семью везли в ссылку в вагонах, заколоченных снаружи. Дальше был далекий Муртук, где жена и дочь Голда начали работать в колхозе, а Миха пошел в сельскую школу. 

 

Благодаря случайной встрече с известным сионистом из Каунаса, Шломо Гефеном, Рудашевскому удалось стать в лагере лаборантом по медицинским анализам. Химическое образование, полученное в университете, стало для лагерного руководства дополнительным аргументом. Благодаря этой специальности, слабому здоровьем Рудашевскому удалось выжить при нескольких сменах лагерной «прописки». С одной стороны, Пинхас Янкелевич был избавлен от каторжных работ, с другой – ему постоянно угрожали зэки, недовольные слишком хорошими результатами своих медицинских анализов. Частенько уголовники встречали Рудашевского у лаборатории, показывая рукоятку ножа из-за пазухи и требуя подделать справку. Такого рода справки тщательно проверялись лагерным руководством, а их фальсификация могла повлечь за собой дополнительный срок, поэтому лаборанту приходилось очень убедительно и при этом осторожно объяснять матерым уголовникам бесполезность подлога. 

 

После отбытия срока, 26 июня 1955 года, Рудашевскому в Вослянском отделе МГБ сообщили, что его отправляют к семье – на вечное поселение в Сибирь. В приговоре о вечном поселении не было ни слова, но в СССР на такие «мелкие» несоответствия внимания никто не обращал.

 

Вместе с семьей Пинхас Янкелевич поселился в деревне Нарва Манского района Красноярского края. В деревне был медпункт, что для Рудашевского, перенесшего в лагере инфаркт, было критично. О возвращении в Литву, не говоря уже о выезде за границу, до 1957 года не велось и речи. Но однажды, когда дочь Голда ехала к своей подруге в Минусинск на поезде, один из попутчиков сказал, что знает Пинхаса Янкелевича. Он тоже был евреем, и тоже сидел «за политику». Попутчик поделился новостью: ссыльным наконец-то разрешили ехать домой.

 

В Вильнюсе бывшим ссыльным прописку практически никогда не давали. Семье удалось в августе 1957 года прописаться в деревне под Вилейкой, которая отошла в состав Белорусской ССР, но находилась недалеко от Вильнюса. После долгой переписки с прокуратурой и КГБ 27 декабря 1958 года Рудашевский был амнистирован, а постановление Особого совещания при МГБ СССР от 15 ноября 1947 года – отменено. Совершенное Рудашевским преступление, как посчитали в прокуратуре, должно было квалифицироваться по статье 84 УК РСФСР, за которую давали «всего» три года без конфискации. И на этом, как говорится, спасибо.

 

Еще будучи в Сибири, в 1957 году, Пинхас Янкелевич получил вызов в Израиль от своего отца, Цви-Янкеля, жившего в Петах-Тикве. В 1964 году семья подала на выезд, но год за годом в Вильнюсском отделе виз и регистраций Рудашевские получали дежурный ответ: у вас причин на выезд из СССР нет. Пинхас Янкелевич, когда-то пытавшийся выехать за границу нелегально, взял на вооружение единственную разрешенную форму сопротивления – постоянные письма в Москву. C течением времени он перешел в своих жалобах с фразы «Я прошу...» на более понятную для чиновников: «Я требую...» Но и это не помогало. 

 

Во время Шестидневной войны 1967 года желание евреев уехать из СССР усилилось во сто крат. По всей стране клеймили позором «сионистских агрессоров», раздувая у обывателей самые низменные качества, точь-в-точь как это делалось при царском режиме.

 

Пинхас Рудашевский решился на отчаянный шаг – начал писать во все международные инстанции. Голде Меир, Генеральному секретарю ООН У Тану, в Совет по правам человека ООН.

 

Осужденного за сионистскую деятельность пенсионера выпускать из страны органы не собирались. Архивное дело Рудашевского внимательно изучалось гэбэшниками и спустя много лет, даже когда его дочь ездила в Финляндию в составе тургруппы, но чаще – для оперативной разработки очередного неугодного властям еврея.

 

Но в феврале 1971 года Пинхас Янкелевич стал одним из пяти десятков активистов, собравшихся в здании ЦК Компартии Литвы и потребовавших отпустить людей в Израиль. После нашумевшего в Вильнюсе митинга и массовой поездки литовских евреев в Москву, власти решили избавиться от смутьянов.

 

9 марта 1971 года Рудашевские, наконец, получили разрешение на выезд с припиской о необходимости покинуть пределы СССР в течение двух недель. Три поколения Рудашевских – десять человек – спустя три дня покинули Вильнюс. В путь на Родину семью провожала целая толпа людей, они танцевали и пели в аэропорту «Эвену шалом алейхем». 17 марта 1971 года Пинхус Рудашевский стал свободным гражданином своей страны. 

 

Пинхас Янкелевич пронес через годы и тяжелые испытания твердую веру в то, что рано или поздно он, его семья, весь еврейский народ, окажется дома – в Эрец-Исраэль. Его поколению довелось большую часть жизни провести в галуте, сражаясь за право на собственную страну. Литовского узника Сиона не стало 7 марта 1978 года. Его похоронили в родной земле.