П

 
1_Pripas_www.jpg

Зина Припас

1919 - 2008

В докладной записке, направленной в марте 1948 года министру госбезопасности Абакумову и первому секретарю ЦК Хрущеву, говорилось о реализации чекистами агентурного дела «Трамплин».

 

В Черновцах и Кишиневе ликвидировали нелегальный центр переправки сионистов из СССР в Румынию. Правда, одну из создательниц подполья, 29-летнюю Зину Припас, поймать не удалось. Зина, еще до войны возглавлявшая молодежную сионистскую организацию «Гордония», улизнула от советской разведки в Израиль.

 

Зина Припас (Зинаида Моисеевна Припас) родилась 5 октября 1919 года в семье Хавы Гайсинер и Моше Припаса в еврейской земледельческой колонии Капрешты, недалеко от городка Сороки. Кроме Зины в семье росли сыновья Имануэль и Нааман (Наум), и старшая дочь Шуламит.

 

Зина с детства окунулась в атмосферу любви к еврейскому народу и к его стране. Дедушка Йосеф, бабушка Малка и родители обучали детей ивриту; «лошн койдеш» стал в семье разговорным языком. Культуру соседних народов ценили не менее высоко.

 

Девочка училась в румынской государственной школе и посещала занятия в «реформистской» талмуд-торе. Учителем Зины был известный в Бессарабии писатель, журналист и общественный деятель Мордехай Гольденберг, прививавший детям любовь к Земле Израиля.

 

Дядя Зины, Лейзер Гайсинер, создатель еврейского ссудо-сберегательного товарищества в Капрештах, был председателем городской сионистской организации. Другой дядя, Шимон, – «комиссаром» Еврейского национального фонда, организованного для покупки земель в Палестине.

 

Дома у Моше и Хавы часто останавливались эмиссары из Палестины. Детям так красочно рассказывали об Эрец-Исраэль, что у них не оставалось сомнений: подрастем – сразу «поднимемся».

 

Зина собирала пожертвования на возрождение Земли Израиля, стала одной из основательниц капрештского отделения молодежного сионистского движения «Гордония». Оно стремилось сформировать характер еврейской молодежи в духе учения Аарона Гордона, идеолога халуцианского движения.

 

Ребята занимались спортом, основали еврейский хор, поощряли подопечных читать книги и выступать. «Гордонисты» осваивали полезные для пионеров-халуцим навыки ручного труда. Зачастую вместо получения формального образования.

 

Накануне Второй мировой войны многие родные и знакомые Зины переехали в Палестину. Уехали и сестра Шуламит, и брат Имануэль.

 

Уезжать планировала и Зина, но ее энергия и организационные способности требовались на месте. Она начала отвечать за организацию летних лагерей «Гордонии» и курсов «мадрихов»-вожатых.

 

В 1938 году Зина Припас стала одним из руководителей организации на территории Бессарабии и Северной Буковины. В 1940 году она была избрана членом бухарестского ЦК «Гордонии».

 

Некоторые из родни, как, например, Герцль и Бома – сыновья дяди Лейзера, – поверили в коммунизм. Герцль позднее стал популярным советским еврейским писателем Герцем Ривкиным.

 

Но Зина Припас не разделяла с двоюродными братьями энтузиазма по поводу коммунистической системы. В июле 1940 года Бессарабия и Северная Буковина были заняты Красной армией, Капрешты вошли в состав Молдавской ССР, и железный занавес закрылся.

 

«Гордония» больше не собиралась. Часть активистов бежала за границу, а Зина получила приказ – залечь на дно. Следом красную беду, пришедшую с Востока, сменила беда нацистская.

 

После нападения на СССР Германии и присоединившейся к ней Румынии, Припасы отправились в эвакуацию.

 

Как Зина узнала позже, родители и брат Наум покидали Капрешты пешком, без вещей, под бомбежками. Чудом найдя места в товарняке, тащились в ужасающей тесноте и антисанитарии на восток. Отец Зины умер в дороге. Хава и Наум попали в Бухарскую область Узбекистана, там же оказалась и Зина. Вскоре Наума призвали в армию, а женщины остались работать в колхозе, фактически на подножном корму.

 

Из эвакуации после войны переехали в Черновцы. Зина устроилась счетоводом. Однажды она получила письмо из Бухареста. Писали ее кузина Шувия (по-домашнему – Шуня) Скляр и старый друг Моше Зальцман, еще до войны уехавшие в Палестину, а потом вернувшиеся в Бухарест эмиссарами сионистского центра. Первоочередной задачей центра был поиск отважных людей, которые могли бы заняться эвакуацией евреев в Палестину. Зина включилась в подпольную работу.

 

Подпольщиками стали и старые соратники Зины: Моисей Яшикман, Меер Ясский, Моисей Бернштейн. Даже на недавно присоединенных к СССР территориях действовала агентура МГБ, и подпольщики сосредоточились на относительно легальных возможностях. Подкупив бюрократов, Припас и ее соратники организовали оптацию (возможность выбора) румынского гражданства по фиктивным документам. Уроженцы Восточной Украины становились на бумаге «коренными жителями» Черновцов, и им разрешалось репатриироваться в Румынию. Бухарестские эмиссары направляли счастливчиков в Палестину.

 

Альтернатива – нелегальный переход границы. Для этих целей была специально создана сеть переправочных пунктов.

 

Весной 1946 года из Бухареста на помощь черновчанам прибыл эмиссар Зейлик Вайсман. По данным МГБ, только c июля по октябрь 1946 года члены «Гордонии» смогли переправить в Румынию около 30 сионистов.

 

В декабре 1946-го чекисты провели первые аресты; среди схваченных оказались Моисей Яшикман и Меер Ясский. Незадолго до этого в Румынию ушел Зейлик Вайсман. Связи с бухарестским центром не было. Зина Припас осталась в Черновцах за главную.

 

Одной из ее основных задач стало вызволение арестованных. Платили адвокатам, пытались подкупить прокуратуру и судейских. Тщетно.

 

Поддерживая связь с Шуней Скляр и руководителем бухарестского ЦК «Гордонии» Бумой Голергантом, Зина Припас начала работать над организацией нового транзитно-переправочного центра.

 

Всё это время МГБ шло по пятам. Подсылались агенты, провокаторы, проводились оперативные рейды. Был выявлен практически весь руководящий состав кишиневской «Гордонии».

 

Зину нужно было спасать. 16 февраля 1948 года к ней пришли два крестьянина с запиской: «Эти люди приведут тебя к Гордону в Эрец-Исраэль». Времени на раздумья и сборы не было. Вместе с Зиной из СССР ушли родители Шуни Скляр. Мать Зины и брат Наум остались.

 

Связные-крестьяне сказали, что через несколько часов беглецы будут у румынского городка Рэдэуцы. Однако из-за плохой погоды они заблудились, путь на свободу в страшный мороз и ветер занял четверо суток. Пили растопленный снег, грызли сахар, который положила Зине в дорогу мама.

 

В Бухаресте соратники снабдили ее поддельными документами. Зина отправила матери письмо, которое перехватил отдел «В» МГБ, занимавшийся перлюстрацией корреспонденции. Теперь органы знали, что не вышедшая на работу в Черновцах счетовод Зинаида Моисеевна Припас – и есть тот неуловимый глава подпольной организации.

 

О месте нахождения Зины Припас был проинформирован представитель МГБ СССР в Бухаресте полковник Столбунский. Ее начали искать, но Зине снова удалось ускользнуть – в Венгрию, потом в Чехословакию, Германию…

2_Pripas_www.jpg

В Эрец-Исраэль Зина Припас прибыла морем в ночь на 1 мая 1948 года. Через две недели Государство Израиль провозгласило свою независимость.

 

Зина записалась в оборону кибуца Нир-Ам, основанного соратниками по «Гордонии». Кибуц, расположенный прямо у современной границы с Сектором Газа, находился в осаде. Люди жили в бункерах, под обстрелами. Но после войны в Европе Зина переносила бомбежки хладнокровно.

 

Там, под пулями, она познакомилась со своим будущим мужем, Яковом Лернерманом, за которого вышла замуж 11 февраля 1949 года. В 1950-м у супругов родилась дочь Мири, спустя шесть лет – сын Моше.

 

Еще долго сотрудники МГБ пытались раскрыть созданный Зиной Припас переправочный центр. Продолжали «разрабатывать» родных и знакомых. Успокоились только после смерти Сталина.

 

В 1954 году в Израиль выпустили мать Зины. Последним репатриировались брат Наум с женой. В Израиле Зина работала бухгалтером, занималась общественной работой. Человек невероятно одаренный, очень скромная и доброжелательная, Зина Припас обладала сильным характером и упорством.

 

Однажды Зину Припспросили, как она и ее друзья пережили войны, эвакуацию, подполье, адаптацию в новой стране. Она горячо ответила: «Мы верили в наш путь, мы все в него верили!» Скончалась еврейская героиня из Капрешт 30 марта 2008 года. Мы продолжаем ее путь.

 
1_Petrenko_www.jpg

Устиния Петренко

1908 - 2003

Небольшое село Шатура Нежинского района находится как бы в центре треугольника, образованного городами Чернигов, Конотоп и Бровары, где совсем недавно шли тяжелые бои Вооруженных сил Украины против превосходящих сил противника. Официальной целью российской армии объявлена «денацификация» соседней страны. Хотя эта земля – родина и борцов с нацизмом, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны, и героев, рисковавших своей жизнью, спасая в годы оккупации местных евреев.

 

Одна из таких героинь – уроженка Шатуры Устиния Ивановна Петренко. Родилась она в крестьянской семье 1 января 1908 года. В семье было четыре дочери, Устиния – вторая по старшинству. С самого юного возраста девочка начала помогать матери по хозяйству и с младшими сестрами.

 

Окончив местную школу-семилетку, стала работать с родителями в довольно большом семейном хозяйстве.

 

В 1929 году в Шатуре началась коллективизация. Устиния, ее сестры и мать трудились уже не на своей земле, а в звене колхоза имени Блюхера; отец стал колхозным конюхом.

 

В 1930-м году Устиния обвенчалась с односельчанином Михаилом Петренко. Поселились у родителей мужа. Через год появился первенец – Федор. Затем еще двое, Петр и Григорий. Но как ни старалась Устиния выхаживать детей, мальчики не выжили.

 

А в начале 1930-х один за другим умерли свекровь и свекр. Доброжелательные и трудолюбивые Савелий и Евхимия стали жертвами принесенного большевиками Голодомора. 

 

Потеряв к 1934 году трех детей и свекров, Устиния не опустила руки. Всё так же тяжело работала в колхозе дояркой, да еще и взяла на попечение осиротевшего младшего брата мужа – Васю. Вскоре в семью вернулся детский смех: один за другим родились сыновья Николай, Григорий и Иван, а в январе 1940-го – дочка Александра.

 

Казалось, что наконец-то черная полоса в жизни Устинии сменилась белой. Но прямо перед войной скоропостижно скончался муж, а вскоре умер маленький Гриша. Накануне Великой Отечественной войны Устиния была молодой измученной, раньше срока поседевшей вдовой с тремя детьми на руках.

 

13 сентября 1941-го Нежин был оккупирован. И практически сразу нацисты начали уничтожать еврейское население.

 

Новый порядок пришел и в деревню. В Шатуре утвердили нового старосту. Колхоз не распустили: крестьяне теперь должны были сдавать сельхозпродукцию на нужды немецкого супостата.

 

В конце октября 1941 года, поздно вечером, в двери к Устинии Ивановне кто-то тихонько постучался. Хозяйка узнала голоса Сони и Веры Медведевых, дочерей своей знакомой Рахили.

 

Эту еврейскую семью в селе знали все. Янкель и Двейра Багричевские жили когда-то в Шатуре; в 1930 году всей семьей переехали в Нежин. Во время Голодомора их дочь Рахиль, ее супруг Соломон (Шломо) Маркович и их дочери Вера (Двейра), Нюся (Неха) и София (Соня) уезжали на время в Беларусь. Шломо работал в Нежине стекольщиком, мать девочек была домохозяйкой.

 

В начале войны Шломо Медведев ушел воевать. Девочки с матерью остались в Нежине.

 

Захватив город, немцы зарегистрировали в комендатуре всех городских евреев. Евреев из сел свезли в Нежин и приказали ждать назначения на работу. Скоро до города дошли слухи об ужасах Бабьего Яра.

 

Рахиль Медведева, женщина умная, поняла, что готовится что-то страшное. Старшая дочь, 23-летняя Нюся, из города успела уйти, а Соне и Вере мать велела идти к хорошей знакомой из Шатуры – молодой вдове Петренко.

 

Устиния Ивановна приютила сестер. Она рисковала не только собой, но и жизнью своих маленьких детей. Несколько недель Устиния прятала девушек в подвале. Это было нелегко: Соня и Вера все время порывались бежать обратно, выручать мать.

 

В город, конечно, идти было опасно. Готовясь к «окончательному решению еврейского вопроса», нацисты усилили патрули. 28 октября 1941 года немцы расстреляли мать девушек – Рахиль Яковлевну.

 

История нежинского еврейства завершилась 7 ноября 1941 года. Свое последнее пристанище местные евреи нашли на окраине, на территории кирпичного завода. Расправу учинила зондеркоманда 4а под началом штандартенфюрера СС Пауля Блобеля, а также силы местной, украинской, вспомогательной полиции.

 

Весть в тот же день дошла в Шатуру – нежинских евреев больше нет, а немцы и полицаи прочесывают местность в поисках беглецов. А слух, что у вдовы Михаила Петренко живут две незнакомые девушки, дошел тем временем до назначенного немцами старосты, бывшего колхозного бригадира Григория Яковлевича Варухи.

 

Он пришел к Устинии Ивановне ночью, сказал, что знает о беглянках, и пообещал помочь. Благодаря ему девочек устроили работать в колхоз – прятать их дальше было бесполезно.

 

По словам местной учительницы Татьяны Рубан, исследовавшей биографию Петренко вместе со своими учениками, многие селяне знали, что девушки на самом деле еврейки, но в полицию не донесли.

 

Старшая, Соня, была светло-русой с голубыми глазами, а вот Вера отличалась яркой еврейской внешностью. Устиния справила Вере красивую украинскую вышиванку с богатым орнаментом. На голову девушка повязывала платок, чтобы скрыть свои темные кудрявые волосы. Такой же наряд, на всякий случай, получила и Соня. Еще Вера натирала щеки сажей: дескать, она не смуглая, а просто замарашка.

2_Petrenko_www.jpg

Девочки Устинию Ивановну очень полюбили и называли не иначе как мамой. Она подарила им жизнь во второй раз. Жили голодно, в постоянном страхе, но надеялись, что кошмар когда-нибудь закончится.

 

Перед освобождением Нежинского района немцы и полицаи особенно лютовали. Соня Медведева попала под облаву и была угнана на работы в Германию. Когда в город, куда ее вывезли, вошли советские войска, Соня добровольцем пошла служить в Красную армию. Вера жила у Устинии Ивановны вплоть до освобождения окрестностей Нежина в сентябре 1943-го.

 

Уже после войны девушки узнали, что их отец погиб смертью храбрых в бою с нацистами в 1942 году. Старшая сестра Нюся, также прятавшаяся всю войну, выжила. Бывший староста Григорий Варуха был арестован. Несмотря на то, что никто не мог сказать о нем плохого слова, мужчину осудили на 10 лет лагерей. Вернулся он лишь в 1952 году, с подорванным здоровьем.

 

Сестры отучились и работали – Соня счетоводом в доме-интернате для детей-инвалидов, Вера бухгалтером, экономистом дорожно-эксплуатационного управления.

 

Устиния Петренко и ее родня после войны поддерживали связь со спасенными сестрами. Когда Медведевы приезжали «в отведки», в Шатуре всегда был праздник.

 

Позднее Нюся уехала в США, а Вера и после развала СССР не решалась на выезд, всё надеялась взять с собой Устинию Ивановну. Но та не хотела бросать внуков…

 

Вера Медведева, в конце концов уехав в Америку, занялась процессом подготовки документов для предоставления Устинии Ивановне Петренко статуса Праведницы народов мира. 22 марта 1998 года израильский национальный мемориал Катастрофы и Героизма «Яд ва-Шем» удостоил украинку этого почетного звания.

 

Отважной жительницы Шатуры не стало 19 апреля 2003 года. В память о ней на фасаде местной школы была открыта мемориальная доска. А 14 мая 2021 года, ко Дню памяти украинцев, которые спасали евреев во время Второй мировой войны, на могиле Петренко установили памятник. На нем надпись: «Устиния Ивановна Петренко – праведник народов мира» и цитата из Талмуда: «Кто спасет одну жизнь, тот спасет весь мир».

 
www2_Mania_Petrushanskaja.jpg

Маня Петрушанская

1906 - 1989

В своем интервью, вышедшем 16 августа 2022 года в программе «Скажи Гордеевой», бывший мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман рассказал о своем особом отношении к Украине. C этой страной уральского оппозиционера связывает не только множество друзей, но и происхождение. Именно оттуда его бабушка, Мирьям Петрушанская, и дедушка, Песах Ройзман, переселились на Урал, еще до Второй мировой войны. Оказались они в Свердловске из-за политических преследований, которым подверглась бабушка Ройзмана.

 

Мирьям Петрушанская и ее подруги, Роза Неверодская и Роза Гольдштейн, в далеком 1926 году были арестованы ГПУ за сионистскую деятельность. Розу Неверодскую, как самую «социально опасную» и самую взрослую, сослали в Казахстан. Маня Петрушанская и Роза Гольдштейн отделались в такие суровые времена относительно легко, но молчали всю жизнь, пытаясь уберечь от неприятностей своих родных и близких. Думаем, сейчас настало время рассказать их историю.

 

Мирьям Петрушанская (для домашних – Маня) родилась 26 ноября 1906 года в местечке Шпола Киевской губернии. В годы Гражданской войны по еврейским местечкам ходили слухи, что несовершеннолетних петлюровцы точно расстреливать не будут. По этой причине Арон Пинхусович, отец Мани, решил записать дочку в новых документах на несколько лет моложе, так было проще, чем подделать старые. Страхи были далеко не беспочвенными: несколько раз Петрушанских возили на расстрел, но им чудом удавалось спастись. Однажды им даже пришлось прятаться от погромщиков в печке, молясь Б-гу, чтобы больной астмой глава семейства вдруг не начал кашлять. Повезло и на этот раз. Двоюродному брату Мани, сыну ее дяди Велвела, не повезло – деникинцы повесили его прямо в центре местечка.

 

Арон Пинхусович Петрушанский, отец Мани, происходил из корсунских мещан. Религиозный еврей, он занимался мелкой торговлей, а мать Мани, Брайна Аврумовна, следила за домом. Семья жила бедно, даже врача вызывали, только когда детям было совсем плохо.

 

У Петрушанских было три дочери. Старшая сестра Люба, средняя Роза, и самая младшая – Маня. В первой половине 1920-х годов Люба вышла замуж и переехала к супругу, а Маня и Роза с родителями жили в Зиновьевске (бывший Елисаветград, теперь – Кропивницкий), на улице Московской.

 

Подруга Мани Петрушанской, Роза Гольдштейн, была уроженкой Елисаветграда. Она родилась 8 мая 1909 года в семье служащего лесных промыслов Вульфа Гершевича Гольдштейна. Ее мать, Малка Ароновна, как и мать Мани, была домохозяйкой. Ученица торгово-промышленной школы Гольдштейн жила в Зиновьевске на улице Гоголя.

 

Роза Гольдштейн, как и Маня Петрушанская, еще в подростковом возрасте заинтересовалась строительством самостоятельного еврейского государства в Эрец-Исраэль. В Зиновьевске такие взгляды в молодежной среде не были чем-то необычным. В мае 1924 года в издававшейся в Подмандатной Палестине газете «Гаарец» писали, что в городе активно действовала Сионистская трудовая партия (СТП) – «Цеирей Цион», чьи активисты время от времени выступали на беспартийных конференциях, собранных «Евсекцией», чтобы пропагандировать свои взгляды. Под СТП находилось молодежное движение – Единая всероссийская организация сионистской молодежи (ЕВОСМ), а также организация, известная как «национальный», или правый «Ха-шомер ха-цаир» («Юный страж».

 

Одним из самых активных членов ЕВОСМ в Зиновьевске был Илья Муравский. Арестованный в 1924 году и сосланный в Кустанай, он затем получил в качестве «замены» высылку в Палестину. В городе оставалась его младшая сестра Сара, которая с детства дружила с Маней Петрушанской. Девушка, в свою очередь, была знакома с Розой Неверодской, своей соседкой по дому. В числе еврейских скаутов оказалась и Роза Гольдштейн.

 

В скаутском еврейском отряде «Ха-шомер ха-Цаир», в котором девушки состояли c 1924 года, были кружки по интересам. Маня Петрушанская занималась гимнастикой, а Роза Гольдштейн, как любительница театрального искусства, в основном участвовала в театральных постановках.

 

По данным ГПУ, летом 1926 года зиновьевская организация правого «Ха-шомер ха-цаир» насчитывала до трех десятков скаутов во главе с «сильным активом». Актив – это Маня Петрушанская, Роза Гольдштейн, Роза Неверодская.

 

Большевиков крайне раздражали еврейские активисты. Во многих местечках Украины ячейки «шомеров» по численности во много раз превосходили пионерские отряды. Часто целые отряды пионеров, под влиянием агитации сионистов, переходили в их ряды.

 

Собрав нужные данные, 31 июля 1926 года большевики провели в Зиновьевске специальную операцию по аресту юных сионисток. Чекисты Зиновьевского окротдела ГПУ Мицул и Розенберг отправились домой к Мане Петрушанской; одновременно к Розе Гольдштейн выехал гэпэушник по фамилии Розманич. Главную фигурантку, Розу Неверодскую, задерживал и обыскивал ответственный за операцию уполномоченный ГПУ Баладурин. Продержав арестованных некоторое время в Зиновьевском ДОПРе, 6 августа 1926 года чекисты приступили к предварительному следствию по делу.

 

У Мани Петрушанской во время обыска сотрудники ГПУ обнаружили записную книжку в коричневой обложке, полную заметок сионистского содержания. Изучив тексты, чекист Баладурин понадеялся, что «расколоть» Петрушанскую не составит особого труда. Как только Маню привели в его кабинет, он сразу начал допытываться: «Кто такие Мара и Таня из Полтавы?» Однако дерзкий ответ Петрушанской: «Никаких знакомых в Полтаве, в частности, по именам Мара и Таня, у меня нет», – свидетельствовал о том, что легкого дознания у Баладурина не получится.

 

Девушка не собиралась говорить правду, поэтому с ходу придумала легенду о происхождении найденных у нее записей: «Эта книжечка не моя. Она была мне подарена одним мальчиком по имени Миша Бронштейн по дороге из театра». Звучала история неправдоподобно: дескать, какой-то парень, провожая Маню с премьеры «Двух сироток», похвастался найденной записной книжкой, которую тут же ей и подарил.

 

Баладурин, ни на полушку не поверив в эту историю, тут же уточнил: «Где же вы познакомились с гражданином Бронштейном?» По словам Мани, они познакомились с ним в очереди за билетами. Парень начал за ней ухаживать, а за несколько месяцев до ее ареста взял почитать книгу, в которой лежала подаренная им ранее записная книжка. «Я не знаю, кто и что писал в книжке, может, когда он взял домой, тоже что-то писал», – продолжала Маня свою историю. «Ну, хорошо, допустим, вы говорите правду. А где же сейчас этот таинственный юноша?» – ехидно прошипел гэпэушник, и получил от Мани предсказуемый ответ: «Уехал с матерью в Евпаторию».

 

«Скажите, – сменил резко тему Баладурин, – вас зовут знакомые Миной?» Маня ответила отрицательно. Баладурин обнаружил это имя в конфискованном у Розы Гольдштейн письме, написанном ей некой Хавой из Винограда за месяц до ареста. Писем от Хавы было несколько: одно было адресовано Риве, другое – каким-то «товарищам». В письмах она сообщала о своем переезде на новое место, используя исключительно намеки, передавая имена друзей, в основном, инициалами. В письмах упоминалось о наличии в местечке Виноград под Уманью каких-то «курсов», к которым Хава не решалась присоединиться. «Пишите, как наладились переговоры с другими курсами. Как подготовительный курс?» Хаву так же очень интересовало, как обстояли дела в Зиновьевске.

 

Любой опытный сыщик в упомянутых «курсах» мог угадать сионистские ячейки, в описанном приезде «инспектора» – визит сионистского эмиссара, в «учителях» – лидеров ЕВОСМ и «Ха-шомер ха-цаир». Под «противоположными курсами» в письме явно фигурировало ГПУ. В конце своего обращения к друзьям Хава с иронией добавляла: «Я начала брать ежедневно газету “Правда” у одного коммуниста, агитпропа парткома. Как видите, знакомства завела».

 

Хотя Баладурин и не добился от Мани Петрушанской показаний, но узнал он достаточно. Во время предварительного следствия Маня вынуждена была дать подписку о том, что ни в каких нелегальных сионистских организациях она не состояла, но давать гарантии лояльности советской власти демонстративно отказалась: «За будущее никто ручаться не может, а также, в частности, не ручаюсь и я, Петрушанская». Когда Маня давала подписку, она и предположить не могла, что чекистов интересовал ее почерк, а не содержание заявления. Почерк оказался идентичным тому, которым было написано большинство заметок в конфискованной записной книжке. В историю с Мишей Бронштейном следователь, естественно, не поверил.

 

Роза Гольдштейн свою причастность к ЕВОСМ всячески отрицала, но созналась, что была активисткой шомеровской организации. На первом же допросе она заявила Баладурину: «Я принадлежала к местной организации “Гашомера”, что отрицать, конечно, не приходится». Действительно, отпираться в ее ситуации было трудно: во время обыска чекисты нашли у Розы тетрадку с надписью «Товароведение». Вместо лекций и формул там оказались дневник и письма. Явно предчувствуя нехорошее, 8 августа 1925 года Роза писала в своем дневнике, что его следовало бы прятать, «так как может наскочить ГПУ». Это действительно произошло, но спустя почти год.

 

Гольдштейн, по ее словам, вступила в зиновьевскую организацию «Ха-шомер ха-цаир» в момент ее основания, но, дескать, в связи с выездом из города его руководства, в марте 1926 года оттуда технически вышла. В рядах скаутской организации Роза, по ее признанию, была «патрульной»: командовала небольшим отрядом. Однако никакой точной информации давать не стала: «Сколько человек было в моем патруле и имена их, а также кто был руководителем нашей организации, я говорить отказываюсь».

 

Во время следующего допроса, состоявшегося 13 августа 1926 года, Роза Гольдштейн вынуждена была присутствовать при разборе найденных у нее бумаг Баладуриным. В первую очередь следователя заинтересовала запись в дневнике Розы за октябрь 1925 года. Это был набросок статьи, в которой говорилось о собрании еврейской молодежи во время ханукальной вечеринки. Автор статьи говорил о выступлении патрульной «Ха-шомер ха-цаир», которая рассказывает присутствующим о герое, чей вклад в освобождение народа от рабских оков сложно переоценить. Этот герой – 18-летний Яша Моисеев, павший за свободу своего народа.

 

Погибший Яков Моисеев стал для молодых сионистов символом борьбы. Уроженец Екатеринослава, в 16-летнем возрасте он увлекся сионизмом, примкнув в 1921 году к организации «Тхия» («Возрождение»). Привлекая к движению молодежь, он читал лекции для рабочих, присоединился к «Ха-шомер ха-цаир» и вскоре встал во главе скаутов. 2 сентября 1924 года Якова Моисеева арестовали и сослали в деревню Урицкая под Кустанаем. В ссылке, осенью 1925 года, Яков заболел и скоропостижно скончался. Его хоронили друзья, а среди них – Илья Муравский, старший товарищ арестованных чекистами девушек. Скорее всего, именно от Муравского они узнали о смерти героя.

 

Статья заканчивалась оптимистично: «Можно надеяться, что из этих маленьких мечтателей произрастет достойная смена ЕВОСМ, которая, не страшась гонений охранки и всех невзгод подпольной [деятельности], будет гордо и стойко нести наше бело-голубое знамя борьбы и свободы, знамя нашего национального дома в возрожденной Палестине».

 

Судя по тексту, Роза Гольдштейн была очень хорошо осведомлена о деятельности ЕВОСМ. «Это ваша рукопись?» – зачитав текст, спросил Розу уполномоченный ГПУ Баладурин. «Рукопись на розовой бумаге написана мной лично, – ответила Роза, но тут же поправилась. – Сочинение на розовой бумажке не мое, лишь только мною переписано». «А что это за “охранка” такая?» – Баладурин продолжал сверлить Розу взглядом. – «Тут имеется в виду ГПУ».

 

В дневниковых записях, датируемых апрелем 1926 года, Роза Гольдштейн писала о переизбрании Ваада какой-то сионистской организации, что также очень заинтересовало гэпэушника. «Вы пишете про “Ваад”, а к какой организации он принадлежал?» – но Роза продолжала упорно отрицать свою связь с ЕВОСМ: «“Ваад” принадлежал к “Гашомеру”, но не к какой-либо другой организации». Гольдштейн cообщила Баладурину, что, до своего роспуска в марте 1926 года, в Зиновьевске существовал местный штаб, или Ваад, «Ха-шомер ха-цаир», но с арестом и высылкой его начальника, Шлемы Финкеля, он прекратил существование.

 

«Хорошо, а кто тогда состоял в упомянутом вами Вааде “Гашомер”?» – Баладурину нужны были еще сионисты, но Роза в очередной раз отказалась говорить: «Я не помню, Ваады избирались очень часто. В общем же, кто состоял в Ваадах, вообще в организациях, ячейках и моих патрулях, и звеньях, я отвечать категорически отказываюсь».

 

Согласно дневнику Розы, помимо функционирования кружков по интересам, зиновьевские «шомеры» постоянно встречались, чтобы послушать доклады о еврейской истории, праздниках и традициях. Так, на одном из заседаний ячейки, состоявшемся в апреле 1925 года, подростки разбирали вопрос о значении для еврейского народа праздника весны – Песаха. Придя к выводу, что этот праздник раскрепощения и избавления от ига египтян имел историческое значение, участники собрания подчеркивали его важность для объединения всех евреев. Тут же следовали и организационные решения: ни в коем случае на Песах в школу не идти. Назло коммунистам и для «примера массе».

 

Готовясь к десятилетию смерти известного еврейского писателя Ицхока-Лейбуша Переца, скауты, заседавшие дома у Розы Гольдштейн, разбирали самый известный его рассказ – «Бонче Швайг» («Бонче-молчальник»). Устраивала молодежь и «суд над университетом» – дебаты по поводу открытия 1 апреля 1925 года Еврейского университета в Иерусалиме.

 

20-21 августа 1926 года состоялись финальные допросы Розы Гольдштейн и Мани Петрушанской. Роза, как и на своем первом допросе, заявила, что из «Ха-шомер ха-цаир» вышла по возрасту. «Буду ли я работать в будущем в организации ЕВОСМ, я не знаю… в силу этого, никаких подписок… я дать не могу – отказываюсь». Маня Петрушанская тоже придерживалась выбранной ранее линии и была непреклонна: «К организации ЕВОСМ и “Правому Гашомеру” я никогда не принадлежала и не принадлежу, буду ли я состоять в этих или каких-либо других сионистских организациях в будущем, я не знаю, ввиду чего никаких подписок в этом я дать не могу – отказываюсь». Допрошенная через четыре дня Роза Неверодская также продолжала отрицать свою причастность к подполью. Неверодскую оставили под стражей, а Маню и Розу отпустили под подписку о невыезде.

 

В своем обвинительном заключении гэпэушник Баладурин писал, что виновность его подследственных была доказана. По его данным, Маня Петрушанская с 1924 года являлась членом правого «Ха-шомер ха-цаир», а с 1925 года – членом ЕВОСМ. Баладурин писал, что 6 июня 1926 года Маня вошла в качестве заведующей организационной части в райком Зиновьевской организации ЕВОСМ и стала начальницей местного штаба правого «Ха-шомер ха-цаир». Ее подруга, Роза Гольдштейн, была признана виновной в том, что 6 июня 1926 года, на том же собрании, была принята в члены районного штаба еврейских скаутов-сионистов. Она также была признана участницей зиновьевской ячейки ЕВОСМ. Розу Неверодскую назвали секретарем ЕВОСМ и главным руководителем «Ха-шомер ха-цаир» в Зиновьевске.

 

Особое совещание при Коллегии ГПУ УССР рассматривало дело зиновьевских сионисток 7 сентября 1926 года. Заместитель председателя ГПУ УССР Карл Карлсон со товарищи высылать Маню Петрушанскую и Розу Гольдштейн, по малолетству, не стал. Когда-то измененная отцом Петрушанской метрика сработала: девушку посчитали несовершеннолетней.

www1_Mania_Petrushanskaja.jpg

В Москве 8 октября 1926 года наказание утвердили: Розу Неверодскую – «выслать через ППОГПУ в Казахстан на три года». Маню Петрушанскую и Розу Гольдштейн – «лишить права проживания в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе, Ростове-на-Дону, означенных губерниях и Украине с прикреплением к определенному местожительству сроком на три года». Ввиду несовершеннолетия срок наказания им сократили на треть.

 

Родители Розы Гольдштейн выбрали из всех предложенных мест «прикрепления» дочери Севастополь. Маня Петрушанская решила ехать вместе с Розой, еще больше сдружившись с «подельницей», целый месяц увлекательно пересказывавшей в камере Зиновьевского ДОПРа прочитанные ею книги. По прибытии в Крым девушки явились в ГПУ. Там их встретил начальник, грек Василиади, который неожиданно тепло и внимательно к ним отнесся. Подробно расспросив девушек, высокий чин вызвал секретаря-караимку и велел ей устроить их в хорошее место. Девушки поселились в Севастополе у одной интеллигентной русской семьи. Поскольку до ареста Роза Гольдштейн училась в торгово-промышленной школе, Василиади дал ей направление на учебу в аналогичную школу в Севастополе, а Маню Петрушанскую направили в Совпартшколу – «на перековку». Он же прикрепил девушек, много читавших, к богатой библиотеке клуба моряков.

 

В Севастополе Роза и Маня в основном питались хлебом и яблоками. Родители присылали деньги, но немного. Если вечером девушки шли в театр, то обедом приходилось жертвовать. Легче им стало жить, только когда будущий муж Розы, Владимир Федорович Ляпото, председатель учкома торгово-промышленной школы, где училась Роза, выхлопотал ей стипендию.

 

Вскоре после отъезда девушек в Крым, в конце октября 1926 года, в Зиновьевске была проведена вторая операция. Ее результатом стал арест Сары Муравской и четверых других членов ЕВОСМ и скаутской организации. В январе 1927 года секретный отдел ГПУ УССР смог спокойно выдохнуть и удовлетворенно доложить наверх: «В результате 2 проведенных операций (31 июля и 31 октября) был снят актив… и работа совершенно прекратилась вследствие распада организации».

 

Тем не менее, ГПУ не устраивало, что зиновьевские активистки отказались во время следствия дать подписку об отказе от политической деятельности. За ними продолжилось наблюдение, и однажды ночью чекисты пришли к своим подопечным с обыском. Маня Петрушанская как раз писала письмо кому-то из бывших соратников, но вовремя успела его сжечь. Так ничего у девушек и не найдя, решено было отправить их в Симферополь. Однако в Симферополе недовольный особист накричал на их конвоиров, зачем, мол, девчонок привезли, и распорядился, чтобы им дали железнодорожный литер до Севастополя.

 

О том, что ГПУ был известен каждый их шаг, говорил и случай с попыткой отъезда Розы из Севастополя. Соскучившись по родителям, она решила на пару дней съездить к ним в гости. Подруги вместе пришли на вокзал, Роза села на поезд, который вот-вот должен был тронуться, но вдруг в вагоне появился сотрудник ГПУ Савинков с большой собакой. Гольдштейн сняли с поезда и посадили в какой-то сарай. Оттуда она была перевезена в отделение ГПУ, где за попытку нарушения режима Розу приговорили к 10 суткам тюрьмы. В сердцах девушка воскликнула: «Так я же учусь!» Ей пошли навстречу и разрешили отсидеть срок… на каникулах. В камере вместе с Розой оказались какая-то воровка и еще одна «политическая». Спустя годы Роза повстречала ее на Урале, но женщина сделала вид, будто не узнала бывшую сокамерницу.

 

В результате продолжающегося со стороны органов давления Роза Гольдштейн, переехавшая в Симферополь, в августе 1928 года сообщила в местное отделение ГПУ о выходе из рядов сионистов. Так же поступила и Маня Петрушанская.

 

После закрытия дела Маня немного поработала на заводе в Симферополе, но в декабре 1929 года ей пришлось уехать из Крыма. Всё по той же причине – ее и Розу опять начали донимать чекисты. Как вспоминала Роза Вольфовна, куда бежать из Симферополя, они с ее мужем, Владимиром Федоровичем, решали уже по дороге. Решили обосноваться в Свердловске. Вскоре к ним приехала и Маня со своим женихом – Песахом (для всех он был Полем) Ароновичем Ройзманом, с которым Маня тоже познакомилась в Крыму.

 

Не покинь девушки Крым, неизвестно, как сложилась бы их судьба. Проходившая по их делу Роза Неверодская в конце октября 1931 года была арестована в Казахстане во второй раз. Старшую сестру Розы, Миру Гольдштейн, в конце ноября 1931 года также арестовали. Она поехала к родным в Одессу, прихватив записку, которую её попросили передать друзьям. В Одессе ее схватили, записку нашли – она так и не узнала о ее содержании. Но получила за нее три года. Мира Гольдштейн оказалась в пермских лагерях, а затем на поселении в Кунгуре. Там она познакомилась с будущим супругом, с которым по окончании ссылки вернулась в Харьков. В 1937 году муж Миры Вольфовны был снова арестован, и больше она его никогда не видела.

 

Маня Петрушанская поселилась с мужем в небольшом подвальном помещении на 3-й Загородной улице. Поль Аронович устроился на свердловский Уралмашстрой, а Маню Петрушанскую биржа труда направила работать учётчицей в лудильный цех промкооперации. Впоследствии она перешла на трикотажную фабрику и поступила учиться на вечернее отделение института. Институт пришлось оставить по состоянию здоровья, но, как человек способный, Маня быстро выросла до руководителя цеха бельевого трикотажа. На фабрике она проработала до самой пенсии. Со временем к Мане в Свердловск переехали отец и сестра Роза с семьей.

 

Роза Гольдштейн окончила филологический факультет Свердловского педагогического института, всю жизнь преподавала в альма-матер литературу, защитив в 1957 году в Москве кандидатскую диссертацию по творчеству Павла Бажова. Своих детей у нее не было, но они со старшей сестрой Мирой Вольфовной забрали к себе из Харькова племянника Марика – Марка Михайловича Гольдштейна – который подростком остался без матери, а в новой семье отца жить не захотел.

 

О пережитом, об уехавших в Палестину и погибших в советских застенках друзьях Маня Петрушанская и Роза Гольдштейн долго не говорили даже своим родным. В их семьях никогда не акцентировался еврейский вопрос, не обсуждался Израиль, не было разговоров об антисемитизме или сионизме. В чекистских кабинетах очень быстро учили науке молчания.

 

Незадолго до своего ухода Маня Ароновна пару раз произнесла во время разговора с детьми: «Вы еще много о нас не знаете». Лишь в мае 1990 года, после установки памятной плиты на могиле Мани Ароновны, ее семья узнала о ее прошлом. Ее верный муж и товарищ, Поль Аронович Ройзман, включил старенький катушечный магнитофон, и все собравшиеся впервые услышали об аресте Мани Ароновны и преследованиях со стороны ГПУ. Полю Ароновичу тяжело было записывать этот рассказ, его голос дрожал, но об этом его просила перед смертью супруга.

 

Уже позднее, когда Светлана, дочка Мани Петрушанской, навещала подругу и соратницу матери, Розу Гольдштейн, та рассказала, как в начале войны Мане Ароновне стали настойчиво предлагать вступить в партию. Когда она, начальница трикотажного цеха, больше не смогла отмалчиваться, Маня Ароновна рассказала парторгу о своей судимости. Парторг оказался хорошим человеком: дал ей письменную рекомендацию в партию, но строго-настрого предупредил, чтобы она никому больше о своем прошлом не говорила.

 

Мани Ароновны Петрушанской не стало 4 ноября 1989 года. Розалия Вольфовна Гольдштейн пережила ее на 11 лет – она умерла в 2000 году. Подруги похоронены в Екатеринбурге, где спустя десятилетия снова началась охота на ведьм. Получив от нашего проекта следственное дело бабушки и ее подруг, Евгений Вадимович согласился рассказать нам историю своей семьи, но не успел. Рано утром 24 августа 2022 года Евгения Ройзмана, внука Мани Петрушанской, задержали по обвинению в «дискредитации» российской армии: властям не понравилась его критика агрессии РФ в отношении Украины. Круг замкнулся.

 

P. S. Историю еще одной фигурантки дела зиновьевской организации ЕВОСМ и правого «Ха-шомер ха-цаир», Розы Неверодской, читайте на нашей странице.

2244_top_main_1207.jpg