Мойше Пинчевский

1894 - 1955

1_Pinchevskiy_www.jpg

Шел апрель 1952 года. Старший следователь МГБ УССР капитан Швыдкий был не в духе. В очередной раз фигурант уголовного дела № 149792 Михаил Яковлевич Пинчевский отказался подписывать материалы дела. Особым фоном шла еще одна голодовка, которой арестованный еврейский писатель решил подкрепить свою позицию.

 

Мойше Пинчевский сидел во внутренней тюрьме МГБ УССР в Киеве с 22 июня 1951 года. Его, писателя и драматурга, обвиняли в публикации целого ряда антисоветских произведений и организации националистической работы. 

 

Пинчевский не только не соглашался с предъявленными ему обвинениями, но и активно использовал свое интеллектуальное преимущество, постоянно расставляя сотрудникам органов логические и процессуальные ловушки.

 

Капитан Швыдкий такого поведения от находящегося в застенках человека не ожидал. В Особое совещание при МГБ СССР от старшего следователя с завидным постоянством шли кляузы на арестованного. «Подписывать ничего не буду! Я вас знаю с 1938 года: вы убийцы и антисемиты», – на стороне Мойше Пинчевского был его многолетний опыт борьбы с системой. 

 

В первый раз писателя арестовали во время Большого террора, 4 октября 1938 года, за схожие прегрешения перед большевиками. Впрочем, звучало тогда обвинение, чего греха таить, эффектнее. Пинчевского, во-первых, подозревали в принадлежности к национал-фашистской организации и, во-вторых, в шпионаже. Идею энкавэдэшникам подсказала сама биография писателя.

 

Мойше Пинчевский родился 1 апреля 1894 года в бессарабском местечке Теленешты, в очень религиозной семье торговца Янкеля Герша-Лейзеровича и Суры Гавриловны Пинчевских. Известный в Бессарабии знаток Торы Янкель Пинчевский, не слушая никаких возражений, отправил сына учиться в хедер. Мальчика держали в черном теле. В 1912 года Мойше продолжил, как и хотел родитель, духовное образование, поступив учиться в Одесскую иешиву раввина Хаима Черновицера. 

 

Еще в детстве Мойше Пинчевский проявил недюжинный литературный талант. Впервые имя Пинчевского появилось в старейшей газете на иврите «Ха-мелиц», издававшейся в Санкт-Петербурге Леоном Рабиновичем. В 1911 году мальчик из Бессарабии дебютировал со стихотворением «Почему мне не даны крылья» в издававшемся в Луганске журнале для детей и подростков «ха-Прахим» («Цветы»). В 1912 году, уже живя в Одессе, Пинчевский публиковался в альманахе «Моледет» («Родина») своего земляка, журналиста и писателя Симхи Бен-Циона. 

 

В Одессе молодому ешиботнику было совсем не до учебы: его захватила восхитительная атмосфера еврейских литературных салонов, политических дебатов и многоязычной прессы, подстегивавшей этот вихрь. Корифеи еврейской литературы Хаим-Нахман Бялик и Менделе Мойхер-Сфорим, одесские журналисты и критики окончательно отговорили начинающего поэта связывать жизнь со смихой раввина, предрекая ему большой литературный успех. 

 

Старик Пинчевский, как человек верующий, не мог принять того, что его сын предпочел иешиве литературу, да еще на иврите – святом «лошн койдеш» – не предназначенном для такого легкомысленного занятия. 

 

В разгар тяжелого семейного конфликта Мойше Пинчевский решил бросить всё и уехать за границу. Там, за кордоном, законы были куда либеральнее, чем в тюрьме народов, с ее чертой оседлости и бдительной цензурой. Границу с Австро-Венгрией по реке Прут Мойше перешел нелегально, затем через Гамбург, c приключениями, попал в испанский порт Виго. Денег на морское путешествие у молодого поэта не хватало, поэтому на корабле в Аргентину пришлось плыть не пассажиром, а матросом.

 

В Аргентине писатель начал с черной работы, кочегаром на стройке. В свободное время он продолжал писать стихи на иврите, но вскоре, под влиянием журналиста и редактора Пини Каца, уроженца Херсонской губернии, перешел на родной идиш. 

 

Уже в 1913 году молодого поэта заметили местные издания. Его начали печатать не только аргентинские газеты «Ди идише цайтунг» и «Ди пресе», но и издававшиеся в Соединенных Штатах многотиражки. В скором времени для мигранта нашлась другая работа – куда более подходящая его увлечениям – учителя идиша и иврита в школах Еврейского колонизационного общества в Мендосе и Сан-Хуане. При этом литературу Пинчевский не бросал, и жил не только на жалование педагога, обучая детей еврейских «гаучо», но во многом и за счет литературных гонораров.

 

В 1918 году в Буэнос-Айресе вышла первая книга Мойши Пинчевского – сборник стихотворений «Цвит» («Цветение») – один из первых поэтических сборников на идиш в Аргентине. Спустя год автор решил попробовать себя в прозе, издав там же сборник рассказов «Фарфалн» («Пропало»).

 

Молодой лирик был заядлым путешественником и вместе со своим другом – поэтом и переводчиком Абой Клигером – странствовал по Уругваю, Чили, Аргентине. За полгода до возвращения домой, в Румынию, Пинчевский переехал в Бразилию. Там, в Рио-де-Жанейро, Сан-Пауло и Сантосе, он также снискал публичную славу, выступая перед еврейской публикой со своими произведениями.

 

Об аргентинском периоде жизни Пинчевского ходили разные слухи. По его собственным словам, в Аргентине он неоднократно задерживался за хулиганство местной полицией, потратив астрономическую сумму на уплату штрафов. Воспев в своих стихах кафешантаны буэнос-айресского бульвара Авенида-де-Майо, молодой и пылкий еврейский поэт любил и был любим, но надолго связывать себя семейными узами был не в силах. 

 

По воспоминаниям его земляков, живших в тех же годах в Аргентине, Пинчевский был женат не менее трех раз. Свою первую жену он оставил вместе с грудным ребенком, за что якобы около 50 еврейских колонистов обратились в газету с письмом, требующим от молодого повесы одуматься. 

 

Не менее эффектное резюме, прямо указывающее на связи молодого автора с аргентинским преступным миром, составил редактор второго тома «Лексикон фун дер идишер литератур, пресе ун филологие» («Лексикона еврейской литературы и прессы»), изданного в Вильно в 1926 году. 

 

Не исключено, что значительная часть слухов о бурной молодости Пинчевского была не более чем литературным вымыслом, подпитываемым желанием автора представить себя эдаким еврейским Шарлем Бодлером. Еврейский ковбой-гаучо, покоритель девичьих сердец и опасной далекой Патагонии – что может быть более романтичным?..

 

Вернувшись по «нансеновскому паспорту» в конце 1922 года в Румынию, Пинчевский продолжал печатать свои произведения в польских, литовских, румынских изданиях. Не оставил он и профессию учителя, работая сначала в еврейских школах родного местечка, соседних Фалештах, а незадолго от отъезда из Румынии – и в Черновцах. 

 

Примерно с 1924 года Пинчевский загорелся идеей переезда в СССР. В Советском Союзе, как казалось «оттуда», из-за границы, пышным цветом цвела еврейская культура: не только национальная по своему языку, но и революционная, соответственно, очень современная по содержанию. Не меньшим стимулом стали преследования со стороны румынских спецслужб, которые получили информацию о том, что брат писателя, Давид Пинчевский, слыл в Москве видным коммунистом. Сигуранца вызывала Пинчевского на допросы несколько раз, и каждый раз подробно расспрашивала литератора о его родственниках в Союзе и его собственной деятельности. 

 

Написав в 1926 году своей сестре Полине в Москву, писатель вскоре получил совет: езжай в советское дипломатическое представительство в Берлине и проси там советское гражданство. 

 

Чтобы уехать из королевства, требовались загранпаспорт и выездная виза. В этом деле писателю помог знакомый еврей – адвокат из Бухареста, доставший необходимые бумаги у чиновника румынского МИДа за взятку в 5000 лей. 

 

Через Чехословакию Мойше Пинчевский приехал в Берлин. В немецкой столице писатель пробыл три месяца. За это время он успел проводить в Москву свою младшую сестру Рахиль и передать через нее свои рукописи в еврейскую секцию Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП). Советские писатели Хацкиль Добрушин и Арон Кушниров стихи внимательно прочитали и немедленно ходатайствовали перед наркомом иностранных дел Чичериным о выдаче советской визы талантливому еврейскому поэту. 

 

Тогда же состоялась и встреча с немецкими блюстителями закона. Когда вопрос о советской визе был практически решен, Пинчевский не преминул поделиться радостной новостью с заместителем директора берлинского общежития для эмигрантов – «азиля» – в котором жил в ожидании ответа из Москвы. Сотрудник оказался ярым антикоммунистом и сразу же принялся оскорблять без пяти минут советского гражданина. Всё закончилось потасовкой и двухнедельным сроком заключения для Мойше Пинчевского, арестованного за хулиганство. 

 

В августе 1926 года, через Ригу и Себеж, Мойше Пинчевский приехал в Москву. В столице СССР писатель поселился у сестры и устроился кассиром-счетоводом в музыкальном магазине. 

 

С еврейской прессой оказалось туго. После приезда ему, ценителю иврита, популярно объяснили, что в Советском Союзе писать нужно исключительно на идиш. Желающих печататься в московском идишеязычном издательстве «Дер Эмес» было хоть отбавляй, а отношения с главным редактором Моше Литваковым не складывались. «У нас и для “своих” мест на страницах не хватает, а не то что для “чужих”, – так пояснил свою позицию Литваков недоумевающему Пинчевскому, намекая на его «буржуазное» прошлое. Но писатель не отчаялся и решил сотрудничать с детским журналом «Пионер». 

 

Вскоре редакция «Пионера» переехала в Харьков, где концентрировались основные еврейские издательства и, в отличие от Москвы, у еврейской литературы был свой массовый читатель. Переехав вслед за коллегами в 1928 году в Харьков, Пинчевский начал работать в редакции газеты «Дер Штерн» («Звезда»), сотрудничая также с изданием «Дер Кустарь» и пионерской газетой «Зай Грейт!» («Будь готов!»).

 

Вступив в 1928 году во Всеукраинский союз пролетарских писателей (ВУСПП), Пинчевский спустя год опубликовал отдельной книгой большую поэму «Бессарабия», которую считал своим лучшим произведением. В 1930 году у него вышла еще одна книга – «Фир поэмэс» («Четыре поэмы»).

 

Работая в советских издательствах, Пинчевский, привыкший к жизни на Западе, неминуемо был обречен на конфликт с системой. Конфликт не заставил долго себя ждать: в 1929 году писатель решительно отказался отдавать в «Дер Штерн» собственные статьи, подписанные именем «выдвиженца» с обувной фабрики. Редактор газеты Михл Левитан попросил строптивого литработника уйти, подкрепив свое требование совершенно безобразным фельетоном против собственного сотрудника. 

 

Вслед за пикировкой в редакции «Дер Штерн», в 1929 году на еврейской секции Всеукраинского союза пролетарских писателей в Харькове был поднят вопрос о «чистоплотности» Пинчевского. 

 

По воспоминаниям писателя, во время двухмесячных разбирательств назначенный ВУСППом «прокурор», писатель Моисей Хащеватский, угрожал ему расстрелом, а писатель-коммунист Эркис связался с ГПУ, чтобы проверить в органах ходившие о новом гражданине слухи. В марте 1931 года находящегося на грани самоубийства Пинчевского реабилитировали – кривотолки о его работе на румынскую сигуранцу были развеяны. В этом помогли не только свидетельствовавшие в пользу писателя бессарабские коммунисты, но и то, что комиссия вышла на человека, распространявшего слухи из-за личной неприязни к автору.

 

Отойдя от разбирательств, писатель смог сконцентрироваться на литературной работе. Этот период стал у Мойше Пинчевского одним из самых плодотворных. Такие пьесы литератора, как «Гедэктэ Кортн» («Битые карты», 1930) и «Гит Дэм Фирһанг!» («Занавес!», 1931) ставились ведущими еврейскими театрами страны, а также выходили в переводе на русский, украинский, казахский и чешский языки. 

 

Пинчевского, как автора либретто детского балета «Аистенок», поставленного с ошеломляющим успехом в Большом театре в 1935 году, вынуждена была признать и строптивая столичная литературная элита. И это при том, что основным языком его работ был идиш. С не меньшим успехом в Еврейском детском театре в Киеве шла пьеса Пинчевского «Аист» и экзотическая для советского зрителя приключенческая пьеса «Эльдорадо». 

 

Годы затишья и активной литературной работы продлились недолго. В 1937 году обстановка в стране стала стремительно меняться. В своем письме на имя Лазаря Кагановича, датированном 28 марта 1937 года, Пинчевский, переехавший с сыном Маром и женой Фрумой-Бройной в Киев, жаловался на преследования со стороны «литературных бонз». Причем речь в письме шла не только о нем, но и о девяти других еврейских литераторах, не включенных в план печати «Укрнацмениздата» на 1937 год. 

 

Высказывать претензии советской власти, критикуя ее национальную политику, было чревато последствиями. Тем не менее, в письме к секретарю ЦК ВКП(б) Пинчевский не побоялся поднять тему еврейской культуры в СССР: «Меня, национального поэта, издают в переводе на украинский язык, а на моем родном, еврейском языке, не хотят издать!» Не преминул Пинчевский и указать на то, что в таком крупном городе, как Харьков, к 1937 году уже не было ни еврейского театра, ни хотя бы одной газеты, издававшейся на идиш. 

 

3 октября 1938 года за Пинчевским пришли. Обвинения были стандартными для того времени – в шпионаже и организационной антисоветской деятельности. В отношении писателя сотрудники НКВД начали разыгрывать постановку, в которой свидетелями оказались его собратья по перу, тоже схваченные чекистами. 

 

Сразу же после ареста следствие заинтересовалось образом жизни Мойше Пинчевского в Южной Америке. По мнению целомудренных советских органов, первый изданный сборник поэта – «Цвит» – не только носил порнографический характер, но и был в почете у различных «подонков общества», с которыми якобы водился писатель в Аргентине. 

 

Еще одно из обвинений – уже рассматривавшийся писательской организацией факт допроса Пинчевского румынской политической охранкой – сигуранцей – после его возвращения в 1922 году в Румынию. Вспомнили и визит писателя в немецкий Полицайпрезидиум в Берлине накануне переезда в СССР. На все обвинения писатель давал четкие ответы: «нет» или «всё не так». 

 

Киевский писатель Ноех Лурье во время своего допроса 14 октября 1938 года обвинял Пинчевского в том, что его «первыми шагами в революционной борьбе» были попойки и драки с аргентинскими сутенерами. Такой вывод он сделал сугубо на базе анализа литературных произведений автора, опубликованных в сборнике «Фир Поэмэс» («Четыре поэмы») в 1930 году. 

 

Лурье отмечал, что автор действительно обладал даром эффектно аранжировать собственные произведения для театров. Однако, по мнению свидетеля, пьесы являлись халтурой, а сам «бойкий стихотворец» перестроился на революционный лад только после переезда в Советский Союз.

 

Поэт Мотл Гарцман на допросе присоединился к Ноеху Лурье в его критике абстрактной, переполненной «джазбандовскими и формалистическими украшениями», поэзии арестованного поэта.

 

Получив от арестованных литераторов только сомнительную критику литературных произведений Пинчевского, НКВД вызвал на допрос переплетчика Киву Бруна, переехавшего в СССР из Аргентины, которого опрашивали о жизни писателя в Буэнос-Айресе. На допросе Брун вылил на Пинчевского ушат помоев, обвинив его во всех смертных грехах и оральной нечистоплотности. «Прошлое Пинчевского не дает ему никакого права быть советским писателем», – резюмировал Брун. На очной ставке с Бруном Пинчевский признал только свое, по молодости, увлечение модными ресторанами и неудачный первый брак, решительно отвергая другие инсинуации.

 

Как позже вспоминал писатель, работавшие по его делу следователи Прохоренко и Карпухин почти каждый день в течение тринадцати месяцев повторяли, как мантру, одну и ту же фразу: «Кто просил тебя приехать к нам? Кому ты нужен? Ты – шпион!»

 

Не получив чистосердечного признания от голодавшего в знак протеста литератора, а также имея в своем распоряжении лишь сплетни, а не сколько-нибудь подтвержденные факты, чекисты решили окончательно сконцентрироваться на литературной экспертизе. По заданию НКВД УССР собралась комиссия в составе писателей Гершла Полянкера, Давида Гофштейна, Софьи Левитиной и Эли Шехтмана. Экспертам велели проанализировать все основные книги писателя: «Четыре поэмы», «Песни дня», «Наши дети», «Рассказы для детей», «Жизнь и смерть Вильяма Свена», «Аист», «Эльдорадо», «Счастливые, которые дожили» и «От весны до весны».

 

С точки зрения комиссии, в автобиографической «Поэме о себе», написанной в 1929 году, автор только внешне сожалел о жизни в Аргентине, однако в ней не звучало и нотки сожаления о даром потраченной юности. Писатели возмущались рисовкой и самолюбованием юноши «с синими кругами под глазами и ножом за поясом», проводящем ночи в кабаках. Особенно возмутительным для советских писателей было то, что автор «драку за Маркса, за Плеханова» сваливал в одну кучу с ночными кутежами.

 

Из прочитанных комиссией девяти книг «положительными» оказались лишь популярные пьесы-сказки для маленьких детей «Аист» и «Эльдорадо», да сборник стихов 1938 года «От весны до весны». Всё остальное объявили не представляющим никакой литературной ценности. 

2_Pinchevskiy_www.jpg

За кажущейся суровостью экспертизы скрывалась завуалированная поддержка сидящего в Лукьяновской тюрьме. Выводов об антисоветском характере книг Пинчевского в акте, подписанном коллегами по писательскому цеху, не было. Показания свидетелей Горцмана и Лурье о том, что литературная деятельность Пинчевского идеологически не выдержана, были опровергнуты.

 

22 июня 1939 года следователь НКВД Карпухин потребовал от Мойше Пинчевского ознакомиться с материалами следственного дела и подписать соответствующий протокол. «Я прошу следствие предъявить мне мое дело подшитым и пронумерованным», – с вызовом заявил арестованный писатель, намекая на то, что чекисты не гнушались открытого подлога и фальсификаций. Следователь Карпухин все равно попробовал направить совершенно развалившееся дело на рассмотрение Особого Совещания НКВД СССР. 

 

Указав на полное отсутствие доказательств и признания арестованного, помощник военного прокурора Киевского военного округа Николаев рекомендовал дело в отношении Пинчевского прекратить. Но сразу писателя не освободили. Этому препятствовал замнаркома внутренних дел УССР Амаяк Кобулов, не желавший отпускать «социально-опасного» Пинчевского и опротестовавший решение прокуратуры. Однако вскоре Кобулов убыл в качестве легального резидента СССР в Берлин, а над его шефом, наркомом внутренних дел Украинской ССР Успенским, одним из главных организаторов репрессий, нависла угроза ареста.

 

Пришедший на место Кобулова Николай Горлинский, которому была поставлена задача «попридержать коней» с террором, подписал 2 ноября 1939 года постановление о прекращении следственного дела в отношении писателя. 

 

После освобождения и до начала Великой Отечественной войны Пинчевский успел опубликовать еще два сборника. НКВД наблюдать за ним не прекращало. Агенты фиксировали, что, находясь в эвакуации в Алма-Ате, Мойше Пинчевский неоднократно высказывал мнение о необходимости создания в Палестине самостоятельного еврейского государства.

 

Поверив сталинскому режиму, использовавшему еврейскую общину в своих внешнеполитических целях, часть интеллигенции решила, что в стране настают новые времена. Среди таких людей был и Мойше Пинчевский. В 1943 году на одном из собраний писатель открыто выступил за признание в СССР иврита национальным языком еврейского населения. Подобными взглядами Пинчевский делился и с еврейскими писателями-западниками Ошеровичем и Лацманом, эвакуировавшимся в Казахстан из Литвы. 

 

В Казахстане Пинчевский снова обратился к религии. Своим знакомым он говорил о планах купить для молитв талес и тфилин, и своем желании снова отмечать все еврейские религиозные праздники.

 

В 1944 году Пинчевский вернулся с семьей в Киев, но через два года переехал в город, где учительствовал в молодости, – Черновцы. Источник МГБ доносил, что писатель не спал ночами, совершенно забросив работу, и только бегал по домам, где есть радиоприемники, слушать новости о Палестине. 

 

«Пинчевский втихомолку мечтает о Палестине и тайно пишет древнееврейские стихи», – агент настаивал, что писатель не только являлся открытым еврейским националистом, но и желает уехать в еврейское государство.

 

Стараясь хоть как-то восстановить еврейскую культуру в разрушенной Украине, Пинчевский в 1946-1948 годах активно разъезжал по еврейским местечкам Черновицкой области вместе с коллегами по Союзу писателей. На встречах он популяризировал еврейский театр, распространял идишскую литературу, а во время докладов о еврейской культуре публично призывал еврейское население сохранить свою самобытность. С энтузиазмом писатель помогал и единственной в городе еврейской школе, постоянно читая там лекции и выступая с собственными стихами.

 

В октябре 1946 года в постановлении ЦК КП(б)У о репертуаре драматических и оперных театров УССР, опубликованном в газете «Правда Украины», бдительная советская цензура указала на проявления национальной ограниченности и извращений буржуазно-националистического характера в пьесе Пинчевского «Я живу».

 

Из-за пьесы «Я живу» писатель подвергся нападкам и на состоявшемся в Москве заседании Еврейской секции Союза писателей СССР. Если переводить советский новояз на обычный язык, то властям не понравилась констатация писателем факта целенаправленного уничтожения нацистами и их пособниками еврейского населения. Не абстрактных «советских граждан», а вполне конкретной группы населения. Как красная тряпка на быка подействовали на чиновников и излишняя национальная ориентированность пьесы, и ее художественное оформление во время премьеры.

 

Несмотря на предельную осторожность после обвинений в национализме со стороны Союза писателей СССР, писатель не мог не критиковать государственную политику, направленную против еврейской культуры и интеллигенции. Между тем, в окружении писателя докладывать было кому: один из его друзей и коллег по Черновцам, также, как и Пинчевский, сотрудничавший с газетой «Эйникайт», стал агентом МГБ. Хватало и других, согласившихся стучать для спасения собственной жизни.

 

C 1948 года семья Пинчевских жила в столице Украины. От «государственных ушей» на Пинчевского продолжали поступать сигналы. В скором времени фамилия Пинчевского уже фигурировала в специальном сообщении «О реагировании интеллигенции г. Киева в связи с роспуском Еврейского антифашистского комитета и арестами еврейских националистов», направленном 16 февраля 1949 года министром госбезопасности УССР Савченко в ЦК КП(б) Украины, Совмин Украинской ССР и МГБ СССР в Москве.

 

На вопрос агента МГБ, какое отношение имеют к нему аресты в Москве, Пинчевский ответил: «...Вы многого не знаете. Никто сейчас ничего не делает, все запуганы. Я теперь боюсь разговаривать. Сижу дома и не хочу ни с кем встречаться». 

 

Писатель опасался не зря. Готовя массовые провокации против еврейской интеллигенции, МГБ решило «обнаружить» группу националистов, проживавшую в Черновцах. Центром сионистского подполья назначили Черновицкий еврейский театр имени Шолом-Алейхема. Наряду с его руководителем Моисеем Гольдблатом, а также черновицкими писателями Гершем Блоштейном и Моисеем Альтманом, одним из арестованных должен был стать уже переехавший в Киев Мойше Пинчевский. Чекисты сначала завели на Пинчевского агентурное дело под кодовым названием «Круг», а затем арестовали писателя и начали усиленно под него «копать».

 

По данным МГБ, во время премьеры пьесы «Я живу» в Киеве, зрители увидели на сцене занавес, представлявший собой рисунок еврейского молитвенного облачения – талеса – а также надпись на иврите «Ам исраэль хай!» («Народ Израиля жив!»). На это обвинение Пинчевский решил ответить лаконично: я автор, а не художественный руководитель театра – вопрос не ко мне.

 

Для анализа литературных произведений Пинчевского, прямо как в 1938 году, созвали специальную комиссию в составе старшего научного сотрудника Института литературы НАН УССР Михаила Бернштейна, критика Захара Либмана и литературоведа Григория Вервеса. 

 

26 сентября 1950 года Пинчевскому предоставили экспертное заключение на 26 страницах. Комиссия пришла к выводу, что некоторые произведения писателя – пьесы «Я живу», «Помни же, мальчик», «Сулина история» и некоторые страницы пьесы «Ты мне не отец» – носили националистический характер. 

 

Прекрасно понимая, что наилучшей тактикой станет апелляция к работам классиков марксизма-ленинизма, Пинчевский попросил предоставить ему несколько книг, включая том «Большой советской энциклопедии» и статью «Марксизм и языкознание» Сталина, для написания ответа на представленное комиссией заключение.

 

Следователь благоразумно, хотя и совершенно незаконно, в ходатайстве Пинчевскому отказал: «Это уловка врага, который, не желая себя разоблачать, всячески выискивает пути, чтобы уклониться от ответственности». 

 

Экспертное заключение, в отличие от составленного в 1939 году, было уже не таким травоядным. Согласно официальной справке экспертизы, один из героев пьесы «Ты мне не отец», еврей Файеркацеф, обращается к советскому инженеру Бергеру с провокационным вопросом: «Чем, собственно говоря, Вы евреи?» Бергер отвечает: «Я еврей тем, что обладаю своими качественными особенностями» – а такие слова, с точки зрения комиссии, могли исходить только от Гитлера!

 

Ничуть не смутившись, Пинчевский заявил в кабинете следователя, что эти взгляды полностью соответствовали теории наций отца народов. «Слова, которые я вложил в уста моего положительного героя и которые вы приписываете Гитлеру, принадлежат товарищу Сталину!» И сразу же указал источник. 

 

Наступила тяжелая тишина. Следователь капитан Швыдкий вытаращил глаза; прокурор по специальным делам, подполковник юстиции Утина, побледнела и набрала полный рот воды... Допрос прервали. Но требование о привлечении эксперта к ответственности за издевательство над учением товарища Сталина встретило хохот и угрозы со стороны майора Гузеева: «Мы Вам дадим добавочную статью за клевету на экспертов. И тогда посмотрим, кто – кого, вы – нас или мы – вас!»

 

Однако через неделю начальник отдела следчасти МГБ Гузеев и старший следователь Швыдкий сдались. В своем письменном ответе Пинчевский назвал заключение экспертов фальсификацией, а на допросе 15 ноября 1951 года и вовсе отказался сотрудничать со следствием.

 

Писатель заявил, что, по его мнению, следствие не имело никаких доказательств его националистической деятельности, кроме фикции под видом экспертного заключения и чьих-то субъективных суждений, являясь, таким образом, совершенно необъективным.

 

Швыдкий и Гузеев использовали еще один аргумент – выводы цензурного органа, Киевского областного управления по делам литературы и издательств. Несколько позже к справке Обллита чекисты добавили и заключение повторной экспертной комиссии, состоявшей уже из других лиц: директора института украинской литературы Белецкого, филологов Ивана Пильгука, Исая Заславского, Василия Прожогина и языковеда Кирилла Целуйко. Новые выводы ничем не отличались от первоначальных. 

 

Пинчевскому нашлось что ответить и на этот раз: «Я переживал глубочайший стыд, когда я слушал этот пасквиль». Назвав новый анализ своих произведений «безграмотным и неквалифицированным набором слов», писатель вновь прямым текстом сообщил следователям МГБ: «Любой мой ответ на имитации следствия считаю лишним». 

 

Антисемитский характер уголовного преследования в отношении писателя легко подтверждался тем, что раскритикованный одновременно с Пинчевским за «национальную ограниченность» украинский писатель Александр Копыленко не только спокойно продолжал работать на воле, но даже вскоре стал членом партии.

 

Еще одно из обвинений – умышленное употребление в произведениях ивритских слов и выражений – Пинчевский объяснял исключительно с точки зрения стиля и лингвистики. «В моих произведениях нет излишних гебраизмов, – пояснял он следователю. – ...Они все понятны читателю». Писатель применил все свои педагогические способности, чтобы пояснить эмгэбэшникам, что еврею приветствие «барухаба!» куда привычнее, чем «вилкоммен!». 

 

Не найдя за что зацепиться в языковом плане, следствие предъявило Пинчевскому показания лингвиста и педагога Хаима Лойцкера, проживавшего в Черновцах в конце 1940-х годов. На допросе Лойцкер поведал, что Мойше Пинчевский постоянно указывал ему на активную ассимиляцию еврейского населения. Писатель показания Лойцкера подтвердил, пояснив следователю, что речь велась о добровольной записи евреями детей в русские и украинские школы как, с их точки зрения, более перспективные для будущей жизни.

 

Отчаявшись поймать писателя на чем-то антисоветском, МГБ решило снова «пристегнуть» Пинчевскому аморалку. В ход пошли различные слухи и домыслы, часть из которых перекочевала в дело из старых допросов 1938 года. 

 

Кто-то из арестованных по делу Еврейского антифашистского комитета утверждал, что в Аргентине Пинчевский владел кафешантаном, другие говорили, что советский писатель содержал в Буэнос-Айресе бордель. 

 

Советский поэт и журналист Вениамин Гутянский, также арестованный, на допросе 3 ноября 1949 года пересказывал слухи о том, что Пинчевский жил не в Аргентине, а в Мексике, торгуя там живым товаром. 

 

Ответственный секретарь Еврейского антифашистского комитета Ицик Фефер на допросе вспомнил, что во время пребывания Пинчевского в Москве того задержали органы милиции в компании картежников.

 

На все эти обвинения Пинчевский ответил точно так же, как и на выводы об идейно-политическом содержании его произведений: «На ерунду не отвечаю!» 

 

Характерно, что одного из главных свидетелей первого расследования, в 1938 году говорившего ужасные вещи про писателя, Киву Бруна, УМГБ Киевской области допрашивать не стало. Равно как и отказалось допрашивать по «оперативным соображениям» друга Пинчевского, тоже писателя и переселенца из Аргентины. По всей видимости, сочиненные для НКВД показания четырнадцатилетней давности в 1952 году звучали уже совсем неубедительно.

 

Так и не добившись от Пинчевского признания, следователь Швыдкий возбудил перед прокурором Украинской ССР ходатайство о продлении срока следствия и содержания обвиняемого под стражей до 30 января 1952 года. 

 

Наконец, 5 апреля 1952 года писателю предъявили обвинение в совершении преступлений по трем политическим статьям УК УССР. Как и планировалось, старший следователь капитан Швыдкий «выяснил», что Пинчевский в своих произведениях проповедовал антисоветские националистические идеи, возводя клевету на советскую действительность. 

 

Следствие полагало, что в течение трех послевоенных лет Мойше Пинчевский вел подрывную работу при помощи Киевского кабинета еврейской культуры. Припомнили ему, в том числе, и статьи, опубликованные в печатном органе Еврейского антифашистского комитета «Эйникайт», а также поставленную в Израиле актером Яковом Мансдорфом пьесу «Я живу».

 

В тюрьме Пинчевский заболел грудной жабой (так раньше называли стенокардию) и бронхиальной астмой, но, несмотря на свои страдания, продолжал голодать, как и после своего первого ареста, в знак протеста. Подписывать протокол об окончании следствия писатель отказался.

 

Следственное дело № 149792 в отношении Пинчевского рассматривал в Москве прокурор по спецделам – старший советник юстиции Шарутин. Очень опытный и аккуратный, Шарутин пришел к выводу, что преступная связь Пинчевского с осужденными руководителями бывшего Еврейского антифашистского комитета следствием установлена не была. В Москве решили снять и инкриминировавшееся ему обвинение о принадлежности к антисоветской националистической организации.

 

Вместе с тем, в деле, подкрепляющем всесоюзный поход против сионизма и еврейского буржуазного национализма, не могло быть оправдательного приговора. Пинчевскому оставили обвинение по статье 54-10 ч. 2 УК УССР «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти» и рекомендовали дать ему 10 лет исправительно-трудовых лагерей. 

 

На нет и суда нет, а есть Особое совещание, которое 10 мая 1952 года с удовольствием повторило постановление московского прокурора, и за антисоветскую агитацию отправило «сиониста, космополита и националиста» Пинчевского на 10 лет в Степной лагерь МВД.

 

Из Джезказгана Карагандинской области Пинчевский пробовал писать на имя Берии, но в пересмотре дела ему отказали. Ждать пришлось до 13 февраля 1954 года, когда Судебная коллегия по судебным делам Верховного суда СССР постановила освободить писателя из-под стражи за недоказанностью преступления. 

 

Вернувшись в Киев, литератор тотчас же написал заявление в КГБ с просьбой вернуть ему, помимо документов и награды «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны», все изъятые черновики и напечатанные произведения. 

 

Неохотно следственное управление КГБ согласилось выдать часть произведений, но сборник стихов «В семье единой», а также некоторые другие рукописи чекисты решили оставить в учетно-архивном отделе КГБ как вещественные доказательства. 

 

16 сентября 1954 года в помещении приемной КГБ, в присутствии подполковника Мельникова, капитана Дьяковой и старшего лейтенанта Тужика, Пинчевский от приема личных вещей отказался, заявив присутствовавшим кагэбэшникам, что примет только всё до единой строчки из изъятых у него во время ареста литературных произведений. Выпалив это опешившим чекистам, Пинчевский развернулся и демонстративно ушел, отказавшись подписать акт о передаче.

 

Вскоре после освобождения – 24 марта 1955 года – писателя не стало. Ему не удалось остановить уничтожение еврейской культуры в советской Украине. В Черновцах был закрыт еврейский театр, разгромили и его детище – единственную в городе еврейскую школу. Посмертные сборники избранных произведений Пинчевского – «Аистенок» и «Дойна» – вышли в 1959 и 1960 годах уже на русском языке. Однако о Мойше Пинчевском, еврейском националисте в лучшем смысле этого слова, поборнике иврита и идиша, осталась память. И хорошие книги.