top of page

М

Мальтинский
1_Maltinskii_www.jpg

Мальтинский Хаим

1910 - 1986

В последнюю субботу октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. За неделю до этой трагической даты, 21 октября, исполнилось 78 лет со дня ликвидации нацистами Минского гетто. Эти печальные даты связывают имена тысяч людей, многие из которых пережили ужасы Второй мировой войны, но не вернулись после Дня Победы из лагерей. 

 

Не всем репрессированным судьба позволила остаться живыми. Один из «счастливчиков» – Хаим Израилевич Мальтинский, еврейский поэт, драматург, героический борец с фашизмом и узник ГУЛАГа.

 

Хаим Мальтинский является автором текста на идише, выгравированного на обелиске «Яма» в Минске, на месте гетто: «Светлая память на вечные времена пяти тысячам евреев, погибших от рук лютых врагов человечества – фашистско-немецких злодеев 2 марта 1942 года». Евреев, а не безликих «мирных советских граждан», как вскоре стала настаивать большевистская власть. В оккупированной белорусской столице Мальтинский потерял самое дорогое – всю свою семью. Однако его эпитафия посвящена не только невинным узникам Минского гетто, убитым нацистскими палачами, но и всем жертвам Холокоста.

 

Хаим Израилевич Мальтинский родился 8 августа 1910 г. в семье еврея-ремесленника Израиля Мальтинского и домохозяйки Эстер Покемпнер в литовском городке Поневеже (сегодня – Паневежис) Ковенской губернии. В семье было трое детей: Хаим, Фрида и Ханна.

 

В самый разгар Первой мировой войны отец Хаима тяжело заболел и вскоре скончался. Его мать повторно вышла замуж и переехала вместе с сыном и дочерями к супругу в Витебск. Там мальчик пошел в хедер, после которого несколько лет учился в светской еврейской школе. С детства Хаим рос очень свободолюбивым и своенравным. После одного из семейных конфликтов он ушел из семьи. Примерно в 14-летнем возрасте подросток оказался в Киеве. Работая в самых разных местах, содержал себя сам и постоянно занимался самообразованием. В Украине жилось нелегко, а однажды парень и вовсе вынужден был убегать от бандитов, которых тогда по деревням было пруд пруди. Позже, вступив, как и все его сверстники, в комсомольскую организацию, он трудился трактористом в одном из совхозов в Украине. 

 

С самого раннего детства он увлекался литературой. Русская классика, белорусские поэты, родная литература на идише – все попадавшие ему в руки книги Хаим проглатывал с жадностью. Уже с 9-летнего возраста он начал писать сам, скрываясь от матери в чулане, – стеснялся такого занятия. Дебютировал в 1927 году в минской газете «Дер юнгер арбетер». Позднее стал регулярно публиковать свои произведения и переводы стихов русских и белорусских поэтов в минских еврейских изданиях «Октябэр» и «Штерн», а также в московском журнале «Юнгвальд». 

 

После службы в армии бывший тракторист последовал зову души и решил посвятить себя литературе, получив профильное образование. В 1929 году Мальтинский поступил в Киевский институт народного образования по специальности «Еврейский язык и литература», продолжив активно публиковаться. Его первая книжка стихов «Ви дос лэбн тайер» («До̀рог, как жизнь») вышла в 1931 году в харьковском издательстве. После окончания института он около года работал в сельской школе, а в 1932 году вернулся в Минск. 

 

В Минске Хаим Израилевич познакомился со своей будущей женой Стеллой. Пара вскоре расписалась, у них родился сын Нафтали – Толик. Практически каждый год из-под пера молодого писателя выходили сборники поэзии и рассказов для детей и юношества, а также для взрослой аудитории. В 1933 году он напечатал поэтический сборник «Ундзэр хор» («Наш хор») и книгу рассказов «Киндер» («Ребята»), в 1934 – пьесу для детей «Аф дэр вышке» («На вышке»). В 1935 году у него вышла еще одна пьеса – «Фаран а форпост» («Есть форпост»), через несколько лет – во многом автобиографический очерк о трактористе-бригадире «Арон Кислер». 

 

В 1934 году Мальтинский стал редактором пионерской газеты «Юнгер ленинец», издававшейся в Минске. В тридцатые годы его впервые исключили из Союза писателей Белорусской ССР. В одном из своих стихотворений он с иронией назвал «дядюшкой» жившего за границей литератора Когана, который считался ярым противником марксизма-ленинизма. Один критик потребовал на писательском собрании от Мальтинского объяснений – почему тот не сообщил в анкетных данных о дяде-антисоветчике. Мальтинского исключили из писательской организации и выгнали из редакции газеты. Вскоре, правда, разобрались и решение отозвали. Формально – отцепились, но в реальности – продолжали собирать на него компромат.

 

В 1941 году Хаима Израилевича начали таскать на допросы в НКВД. Но, уничтожив первые партии писателей, чекисты взяли передышку на время войны, чтобы спустя несколько лет приняться за следующих. 

 

В документах значится, что Хаим Израилевич поступил на военную службу уже на следующий день после нападения нацистской Германии на Советский Союз. Однако на деле это не так. Военнообязанных отправляли из Минска в район Могилева, но Мальтинский, как подследственный, эвакуации не подлежал. Дескать, подследственного эвакуировать вместе с другими членами союза писателей не положено. В первые дни после начала Великой Отечественной войны Мальтинский вынужден был бежать из Минска вместе с матерью, женой Стеллой и 6-летним Толиком.

 

Быстрого разгрома врага, о котором постоянно трубила советская пропаганда, не получилось. Уже 28 июня 1941 года немцы ворвались в Минск. Мальтинские далеко от города отойти не смогли и остановились в какой-то деревне. Ночью поэта разбудила мать и начала упрашивать: «Хаим, не жди нас – беги. Мы тебя догоним. Дойдешь – иди в армию – деваться тебе некуда». 

 

Хаим Израилевич попрощался с семьей и с тяжелым сердцем пошел в сторону Могилева. Вскоре нагнал своих и был призван. Уже 29 декабря 1941 года еврейский поэт был награжден медалью «За отвагу». В наградном листе указано, что военный переводчик 809-го стрелкового полка 304-й стрелковой дивизии Хаим Мальтинский в бою рядом с селом Новый Лиман храбро вел за собой солдат в атаку. Благодаря его действиям группа немецких автоматчиков, пробиравшихся в тыл к командному пункту полка, была окружена и уничтожена.

 

C ноября 1942 года лейтенант Мальтинский активно участвовал в боях, которые вел 1382-й стрелковый полк 87-й стрелковой дивизии на Ростовском направлении. Во время боя за освобождение поселка Зимовники Хаим Израилевич был в числе первых, ворвавшихся в райцентр. За этот подвиг он был награжден еще одной высокой правительственной наградой – орденом Красной Звезды.

 

После кровопролитных боев на Сталинградском фронте были другие сражения за освобождение родной страны. Затем – победный марш по порабощенной нацистами Европе. На подступах к городку Прага, пригороду Варшавы, Мальтинский снова отличился, когда повел за собой стрелковую роту, штурмовавшую очередную безымянную высоту. За эту операцию поэт получил орден Отечественной войны II степени. Вскоре там же, под Варшавой, 132-я стрелковая дивизия, в которой Хаим Израилевич стал уже заместителем командира батальона по политической части, прорывала оборону немцев в районе деревни Домброва-Хотомовска. Руководя отражением вражеской контратаки, Хаим Израилевич из автомата лично уничтожил пятерых гитлеровцев, а через несколько дней с самой первой группой бойцов переправился на левый берег Вислы, где успешно закрепился. И снова награда – теперь уже орден Отечественной войны I степени. 

 

С боями храбрец дошел до Берлина, в предместьях которого всего за несколько дней до капитуляции гитлеровцев, 24 апреля 1945 года, был тяжело ранен. В госпитале Мальтинскому пришлось провести целый год. Он стал инвалидом: врачам пришлось ампутировать ему ногу. В начале марта 1946 года Хаим Израилевич был признан негодным к продолжению воинской службы и демобилизован.

 

Вернувшись в Минск, герой-фронтовик узнал страшную новость: его жена, мать и сын погибли. После того, как Хаим ушел догонять своих, семья его тоже продолжила пробираться на восток. Но вскоре их нагнали немцы. Беженцев оккупанты вернули в Минск, где через год зверски убили. 

 

Вместе с другими евреями, лишившимися своих родных, Хаим Израилевич решил увековечить память павших и воздвигнуть монумент узникам Минского гетто. Горожане указали родственникам на жуткое место – Яму – старый песчаный карьер, куда кровавые убийцы после погрома 1942 года сбросили тела жертв. 

 

Согласовав с отвечавшими за подготовку мемориала людьми текст на идише, который должен был стать эпитафией на обелиске, Мальтинский отправился за одобрением в республиканский Дом правительства. Как и ожидалось, цензор Главлита текст не одобрил. Уходя из кабинета, увешанный орденами инвалид войны, у которого даже не было протеза, лишь кровавый обрубок ноги, бросил в сердцах чиновнику: «У меня там лежат мать, жена и семилетний сын». Цензор, сам бывший фронтовик, попросил задержаться и, после беседы по душам, дал добро. Черный обелиск в Минске стал первым в СССР памятником жертвам Холокоста с надписью на идише. 

 

После войны Хаим Мальтинский женился во второй раз – на родной сестре погибшего в бою еврейского поэта Генаха Шведика – Гене Борисовне. Вернувшись к мирной жизни, он продолжил заниматься творчеством. Вместе с поэтом Гиршем Каменецким и писателем Григорием Релесом фронтовик вошел в качестве ответственного секретаря в возрожденную еврейскую секцию Союза писателей Белорусской ССР. Издавать еврейский альманах республиканские власти не разрешили, но, по настоянию минских литераторов, согласились на проведение нескольких литературных вечеров на идише. Также секцией был издан художественный сборник «Твердой поступью». Вскоре после выхода в свет цензура нашла в нем целый ряд «националистических ошибок». Особенно досталось Мальтинскому, от которого в ЦК Компартии Белоруссии потребовали написать покаянное письмо с перечислением «просчетов». Мальтинский писать абсурдный самооговор отказался. 

 

Когда началось новое наступление против еврейской интеллигенции, в Минск пришло распоряжение – всех литераторов-евреев направить в Биробиджан – поднимать культуру в специально выделенной для советских евреев области. Через Москву Мальтинский с женой Геней и приемной дочерью Раей выехал в Еврейскую автономную область. Там в 1948 году поэт начал редактировать газету «Биробиджанер штерн» и альманах «Биробиджан», а также работать редактором областного издательства. В начале мая 1948 года в центре Еврейской автономной области было создано литературное объединение писателей. Хаим Израилевич стал его ответственным секретарем. 

 

На Дальнем Востоке Мальтинский много и успешно публиковался. Главное из его произведений того периода – поэма «Йосеф Бумагин», посвященная еврейскому Александру Матросову. Рабочий Биробиджанского обозостроительного завода Иосиф Романович Бумагин закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота. Звание Героя Советского Союза было присвоено ему посмертно.

 

Волна репрессий достигла Биробиджана не сразу. Готовясь к 15-летнему юбилею Еврейской автономной области, литераторы планировали выпустить юбилейный номер альманаха «Биробиджан». Но к лету 1949 года стало понятно, что тяжелые времена добрались и до Дальнего Востока.

 

Из Минска, где перед МГБ БССР была поставлена задача разгромить белорусское крыло Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), пришла бумага на редактора «Биробиджана». Хаим Израилевич не только был одним из организаторов «националистической вылазки» – установки обелиска на минской Яме – но и публиковал свои стихи о войне в главном печатном органе ЕАК – газете «Эйникайт». 

 

В апреле 1950 года решением партийных органов Мальтинский был снят с поста редактора областного издательства за «допущенные политические ошибки националистического характера». В конце декабря его выгнали и из редакции «Биробиджанер штерн».

 

Хаим Израилевич, у которого только родилась дочь Эстер, чтобы содержать семью, устроился товароведом на Биробиджанскую прядильно-ткацкую фабрику. Однако уже 18 мая 1951 года за ним пришли сотрудники МГБ.  

 

Следствие по делу велось сначала в краевом центре Управлением МГБ СССР по Хабаровскому краю. Мальтинскому пытались «повесить» статью 58-1 «а» УК РСФСР («Измена Родине»). Дескать, поддерживал связь с американским обществом «Амбиджан» и передавал через свои издания и Еврейский антифашистский комитет американцам сведения, составляющие государственную тайну. 

2_Maltinskii_www.jpg

В декабре 1951 года уголовное дело в отношении Мальтинского было объединено в одно производство в рамках следственного дела № 69. По нему проходили 8 бывших партийно-советских работников и журналистов, связанных с Еврейским антифашистским комитетом. 

 

В тюрьме его пытались сломить морально, отобрав очки и протез. На допросы герой войны полз по полу. Подгоняли арестованного пинками, крича: «Давай, ползи скорей, следователь ждать не любит!»

 

В тюрьме Хабаровска были громадные камеры с высокими потолками. Заключенные нередко сходили там с ума. Хаим Израилевич все четыре месяца, проведенных в одиночке, слушал леденящий душу смех и жуткие крики. Чтобы остаться в здравом уме, он сочинял стихи. Писчих принадлежностей у него не было, поэтому новые стихотворения учил наизусть. Силу духа поддерживала мысль о маленькой дочери и жене, которые были вынуждены уехать к родственнице в Узбекистан. 

 

К поэту постоянно присылали подсадных уток, которые пытались убедить его поставить подпись под сфальсифицированным протоколом. «Я ведь знаю, зачем ты пришел. – узник c незваными гостями долго не возился, – Я ничего не сделал и подписывать не буду!»

 

Так и не найдя доказательств шпионажа, Мальтинского посадили по статьям 58-10, ч. II («антисоветская агитация и пропаганда») и 58-11 («организационная контрреволюционная деятельность») УК РСФСР на 10 лет лагерей с поражением в правах и конфискацией имущества.

 

В приговоре говорилось, что Мальтинский, будучи редактором альманаха «Биробиджан» и заведующим областным издательством, в период 1947-1948 годов на почве общности убеждений с буржуазными националистами, действовавшими в области, допустил публикацию в упомянутом альманахе ряда статей, популяризировавших и восхвалявших буржуазных еврейских националистов Фефера, Миллера и других. В обвинительное заключение вошел и минский эпизод с возведением обелиска. 

 

Когда осужденного поэта везли в ГУЛАГ, он едва не погиб. Его спас костыль, который не поместился в товарном вагоне и торчал наружу. Сквозь образовавшуюся щель Хаим Израилевич, сидящий у дверей, смог дышать. Когда на конечной станции двери открыли, оказалось, что три четверти заключенных умерло во время движения от удушья. 

 

В лагере было тяжело не только физически, но и морально. Поэт-фронтовик сидел вместе с немецким генералом, который регулярно получал продуктовые посылки. Глядя на истощенного и голодающего инвалида, немец решил его облагодетельствовать – любезно угостить «юдэ» присланными деликатесами. Мальтинский предложение гневно отверг и, собрав последние силы, закричал, что он лучше сдохнет, чем возьмет хоть крошку из рук палача.

 

От скудного питания узник заболел цингой. Потеряв все волосы и зубы, Мальтинский медленно умирал. Спасла его жена, которая из узбекского Намангана присылала ему коробки с репчатым луком – источником витамина C. Узнав, где находится брат, сестра Мальтинского Ханна, жившая в Горьком, тоже начала ему помогать. 

 

После смерти Сталина дело осужденных биробиджанцев было пересмотрено. 9 сентября 1955 года военный прокурор направил в Военную Коллегию Верховного Суда СССР заключение, в котором предлагал отменить приговор и прекратить дело за отсутствием состава преступления. В 1956 году Хаим Израилевич был освобожден и реабилитирован. Еврейскому поэту вернули все боевые награды и звания. 

 

Хаим Мальтинский вернулся к жене и дочери. В Узбекистане он продолжал писать. На идише печататься было негде, поэтому он писал для местных газет на русском языке. В 1960 году семья, включая родившегося в 1957 году сына Геннадия, вернулась в Минск.

 

В начале 1960-х годов Хаим Израилевич вошел в состав редколлегии журнала «Советиш Геймланд», в котором публиковал свои стихотворения и эссе. В Союзе писателей Белорусской ССР в то время примерно на двести членов было восемь евреев. Причем только Хаим Мальтинский и его друг, Григорий Релес, писали на идише. 

 

Хаим Израилевич старался нести флаг еврейской культуры, невзирая на общественное мнение и откровенно антисемитскую позицию властей. Григорий Релес вспоминал, как однажды встретился с Мальтинским в старом здании Союза писателей и буквально оторопел от изумления. Хаим Мальтинский и какая-то пожилая женщина, оказавшаяся женой репрессированного поэта Изи Харика, оживленно жестикулируя, громко говорили на идиш. В Минске шестидесятых и идиш, и запрет детям ставить дома на Новый Год елку были откровенной демонстрацией следования еврейским традициям. 

 

В 1965 году в издательстве «Советский писатель» вышел коллективный поэтический сборник, в котором были опубликованы 17 стихотворений Мальтинского. Его перевели на белорусский и русский языки. Пытались загладить вину перед одним из последних оставшихся в живых еврейских поэтов. Но главное – люди действительно очень любили и уважали его как честного и прямолинейного человека. После съездов писателей на очередного бюрократа или бездарного рифмоплета «Дзядзька Хаім» обязательно писал эпиграммы. За что обрел не только друзей, но и множество врагов.

 

Варлам Шаламов вспоминал, что, несмотря на разбитую войной и лагерями судьбу, в свою поэзию Мальтинский не позволял проскользнуть ни одной халтурной строке. «Нет стихов “проходных” или фальшивых, а счастье — еврейское счастье, шутки — еврейские шутки», – со словами Шаламова соглашались все современники еврейского поэта.

 

Еще в 1965 году в Израиле перевели на иврит поэмы Мальтинского «Двойрэ» и «Йосеф Бумагин». В Союз писателей БССР пришло официальное письмо на имя автора – приглашали в Израиль на презентацию переводов. Естественно, его не пустили. Не пускали даже в народную Польшу, где в «Фольксштиме» регулярно появлялись его стихи. 

 

После победы Израиля в Шестидневной войне Мальтинские ликовали. Это так контрастировало с вечными разговорами об «отсидевшихся в Ташкенте евреях», которые нередко доводилось слышать поэту в стенах Дома писателя и на улицах. Дочь Хаима Израилевича, Эстер, начала подпольно изучать иврит. 

 

В декабре 1971 года умерла Геня Борисовна, вторая жена Мальтинского. В Минске его уже ничего не держало. Продумав всё до мелочей, Хаим Израилевич сначала решил отправить в Израиль детей: останься кто-то в СССР, ему никогда бы не дали разрешение на выезд. 

 

Когда Мальтинский официально подписал согласие своим детям Эстер, Рае и Григорию на выезд в Израиль, КГБ посоветовал руководству «принять меры». Из Союза писателей его выгнали во второй – и последний – раз. Заодно заклеймили как сиониста и предателя. Из партии, в которую Мальтинский был принят прямо во фронтовом окопе, он также был исключен. Зная, что на границе его ждет обыск, Хаим Израилевич вместе с будущим зятем, Львом Рудерманом, отправил в Израиль пленки, на которые переснял все свои стихи, которые писал «в стол» долгие годы без надежды на их публикацию. 

 

Поэт приехал в Израиль в начале 1974 года и сразу же влюбился в страну. Иврит он помнил еще с детских занятий в хедере. Ездя в автобусе, Хаим Израилевич всегда внимательно смотрел на окружающих его людей, природу, вещи. Из этих наблюдений рождались его стихи. Иногда он ехал в другой город, снимал там недорогую комнатушку и писал. Древняя и вечно новая земля Израиля, новые лица давали ему вдохновение и силы. 

 

Природная настойчивость и чувство юмора позволяли ему решить любой вопрос. Однажды в «Сохнуте» Хаим Израилевич стукнул по столу кулаком и спросил чиновника: «Я – оле хадаш! Дашь или не дашь?»

 

В Израиле Хаим Мальтинский продолжил печататься в «Иерушолаимэр Алманах». Здесь были опубликованы сборники его стихов «Ди эрд фарштэйт» («Земля внемлет», 1976), «Майн мамэс онблик» («Взгляд моей мамы», 1977), «Майн димьен-брик» («Мой придуманный мост», 1978), «Фрише винтн» («Свежие ветры», 1980), а также книги мемуаров «Дер москвер мишпет ибер ди биробиджанер» («Московский суд над биробиджанцами», 1981), «Ин зибн зунэн» («В семь солнц», 1983) и сборник прозы «Дер дройсн-мэнч» («Человек с улицы», 1986).

 

Хаим Израилевич Мальтинский прожил тяжелую жизнь. Она как слепок страшной истории советского еврейства: довоенный террор, фронты Великой Отечественной, Холокост, новый виток сталинских репрессий, борьба за репатриацию. Оставшись одним из последних еврейских поэтов Беларуси, он достойно представлял свой народ и оставался верным ему до самого конца. 

 

Умер еврейский поэт 16 февраля 1986 года в городе Ор-Иегуда, неподалеку от Тель-Авива. В Израиле и Америке живут 4 его внука и 9 правнуков.

Мондрус
1166_468.jpg

Мондрус Давид

1908 – 1983

Большая семья Мондрус из Конотопа дала советской родине известных военачальников, хозяйственников, партийных деятелей. Однако некоторые, как Давид Мондрус, с самого детства считали Родиной только одну страну — Эрец-Исраэль. За эти убеждения ему суждено было заплатить несколькими арестами и годами ссылки, но бело-голубое знамя в своем сердце он пронес через всю жизнь.

Давид Мондрус родился 5 августа 1908 года в Конотопе, уездном городе Черниговской губернии, расположенном на северо-востоке Украины. Отец Давида, Бенцион Лейбович, считался довольно зажиточным человеком: занимался торговлей и владел в Конотопе двумя домами. Его супруга, Куна Иосифовна Раснер, родом из мещан, занималась домом. В семье было четверо детей: дочери Фаня и Маша, старший сын Лев и его брат-погодок Давид.

Вместе со своими сверстниками пятилетний Давид был отправлен родителями в хедер. Там он впервые начал изучать иврит, разбирая на уроках Танах, перейдя впоследствии к Талмуду, а также еврейской истории, книгам о еврейских обычаях и правилах поведения. 

 

Лет с семи Давид начал посещать еврейский спортивный клуб «Маккаби». При клубе существовали группы мальчиков и девочек, построенные по принципу скаутских организаций. Помимо гимнастики и регулярных спортивных состязаний, конотопские подростки пышно отмечали еврейские праздники. Но это были не типичные религиозные торжества, а скорее политические манифестации и смотры сил. Глубоко в лесу Давид с друзьями строились по звеньям и отрядам, маршировали с бело-голубыми флажками в руках, играли в различные спортивные игры, а вечером у костра участвовали в беседах о выдающихся событиях еврейской истории.

 

Еще до Февральской революции отец нашего героя, Бенцион Мондрус, стал членом партии «Поалей-Цион», поэтому сионистские идеи его детям были знакомы с малолетства. Наблюдая за горячими спорами взрослых, приходящих к его отцу, Давид в какой-то момент сам решил внести лепту в эмансипацию еврейского народа. Эта возможность предоставилась ему летом 1917 года, когда по всей Черниговщине проходили выборы во Всероссийское учредительное собрание. Получив от отца пачку предвыборных листовок «Поалей-Цион», Давид Мондрус раздал их прохожим, а что не смог вручить лично – разбросал по городу.

1166_468 (2).jpg

Демократия в Конотоп, как и во всю доживавшую свои последние дни империю, пришла ненадолго. C ноября 1917 года по 1921-й Конотоп и весь уезд стали ареной боевых действий украинских войск, Красной армии, деникинцев, немцев. Власть, опиравшаяся на те или иные вооруженные силы, менялась столь же часто.

 

Изменения произошли и на еврейской улице. К концу Гражданской войны деятельность клуба «Маккаби» в Конотопе, в котором занимался Давид Мондрус, была запрещена. Деловито взявшиеся за насаждение новых порядков большевики собрали всю детвору в здании бывшей гимназии и объявили, что любые скаутские организации служат целям капитализма и империализма. Детям была предложена альтернатива – пионерская организация. Давид Мондрус c товарищами отрекаться от своего еврейства не собирались, и предложение коммунистов проигнорировали.

 

В правильности своего решения подростки убедились очень скоро. Все частные хедеры, в том числе и тот, который посещал Давид, были закрыты. В условиях подполья мальчикам удалось проучиться на частных квартирах еще несколько лет, но в 1922 году меламедов в Конотопе не осталось совсем. Помимо политических и религиозных притеснений, большевики сразу же приступили к наступлению на «буржуев», к которым причислили даже самых мелких торговцев и ремесленников. Два дома Бенциона Мондруса были национализированы, его коммерческое предприятие также приказало долго жить.

 

В 1923 году еще совсем юный Давид решил — он уезжает в Палестину. Из Конотопа полным ходом шла массовая алия, которую организовала международная сионистская поселенческая организация Гехалуц. Двоюродный брат звал Давида ехать с ним в Эрец-Исраэль, причем на отъезд 15 летнего Давида давали принципиальное разрешение его родители. Вскоре на руках у молодых людей уже были загранпаспорта с разрешениями на отъезд — прописан был даже маршрут, пароходом из Одессы. Вот только в самый последний момент Давид Мондрус решил с отъездом повременить. Звучит невероятно, но препятствием на пути к его мечте стал… сионизм. В 1923 году в Конотопе началось оживление еврейского национального движения. Из Киева в Конотоп к бывшим членам «Маккаби» приехал знакомый парень, который конфиденциально сообщил, что в СССР появилась сионистская организация, чья программа им определенно понравится. Речь шла о левом крыле молодежной сионистской организации «Ха-шомер Ха-цаир» («молодой страж»), которая совмещала модную марксистскую идеологию и сионизм. Структура и устав организации напоминали скаутские, поэтому конотопская молодежь сразу же решила основать ячейку у себя в городе. Речи об отъезде из Конотопа уже не было: какой смысл уезжать поодиночке, если со временем в Эрец-Исраэль мог уехать целый скаутский легион!

Давид Мондрус стал одним из создателей ячейки левого «Ха-шомер Ха-цаир» в Конотопе, наладив связь с лидерами движения в Киеве. В Конотопе скауты были не одни, у них даже появился своеобразный конкурент — еще более левый Союз молодежи «ЦС Югенд-Фербанд».

 

В 1924 году отец Давида, Бенцион Лейбович, ставший обычным советским служащим торгового отдела «Госрыбсиндиката», переехал по работе в Киев. За ним последовала вся семья. В большом городе соблазнов для молодых людей было много, но Давид сионистское движение не бросил. Практически сразу он был кооптирован в одно из шомеровских звеньев — «десятку». 

В Киеве тогда активно действовали две шомеровские «плугот» — роты. Одна включала 16-17-летних, или «богрим», другая — подростков помоложе. В каждой роте было около 40 человек. Под началом у «шомеров» были совсем юные скауты — «цофим» — руководство ими поручалось кому-либо из взрослых. Как человеку активному и опытному, Давиду Мондрусу в скором времени было поручено руководить одним из таких отрядов.

 

Подпольная сионистская работа захватила Давида с головой. Как руководитель отряда «цофим», он регулярно собирал начальников звеньев, разучивал с ними новые игры и спортивные упражнения, песни на иврите и на русском. Ему постоянно приходилось просматривать специальные звеньевые дневники, вносить свои замечания и указания.  Он же собирал отряд на общий смотр. 

 

Старшие участники движения плотнее занимались идеологической и политической подготовкой. На своих сборах они читали доклады по истории еврейского народа, репетировали драматические представления, обсуждали текущие события в Эрец-Исраэль и ближайшие задачи сионистского движения для осуществления главной цели — создания в Палестине еврейского государства. После обсуждения докладов «шомеры» проводили спортивные тренировки или занимались военной подготовкой. Общеотрядные сборы заканчивались пением гимна «Ха-Тиква» и исполнением танца — «хоры».

 

Летом еврейские скауты устраивали походы, сплавы по рекам и разбивали лагеря, куда приходили все киевские участники «Ха-шомер Ха-цаир», представители движения из других регионов Украины, а иногда – глубоко законспирированные руководители Главного штаба. 

 

О подобном лагере шла речь в докладной записке заместителя председателя ГПУ Украины Карла Карлсона от 15 сентября 1925 года. Чекист писал секретарю ЦК КПБ Украины Кагановичу о том, что 28 мая 1925 года весь киевский легион «Ха-шомер Ха-цаир» собрался в Пуще-Водицком лесу. Сбор, который проводил начальник Главного штаба «Ха-шомер Ха-цаир», киевлянин Эля Гушанский, был посвящен юбилею организации. На нем присутствовали около 400 человек: все 7 киевских отрядов «цофим», отряд «шомеров» и кандидатов в шомеры которых торжественно примут на сборах, присутствовали также начальники Винницкого и Олевского легионов.

 

Советская власть долго мириться с политическими конкурентами не могла. Серьезно обеспокоенное успехами левого «ЦС Югенд-Фербанд», ГПУ Украины санкционировало массовый арест его членов. К Югенду принадлежал Лев Мондрус, старший брат Давида, и в ночь на 19 апреля 1926 года на их квартире по Прорезной улице появились сотрудники ГПУ. Предъявив ордер на арест и обыск, чекисты начали обыскивать помещение и вскоре наткнулись на сионистскую литературу, принадлежавшую Давиду. Во внутреннюю тюрьму ГПУ поехал не только Лев, но и его младший брат. Затем оба Мондруса оказались в Киевской городской тюрьме на Лукьяновке. 

 

Как не достигшего совершеннолетия, Давида вскоре выпустили из-под стражи. Хотя на самом деле его документы содержали ошибку. В тяжелые годы погромов родители часто исправляли даты рождения своих детей: чем младше, тем больше шансов выжить. Так восемнадцатилетний Давид Мондрус стал семнадцатилетним и смог остаться на свободе.

 

Брат Лев все еще находился на Лукьяновке под следствием, а Давид на время решил залечь на дно. Из Киева решено было отправить его назад в Конотоп, где у Мондрусов оставались родственники — Бенцион и Люба Залмановичи. У Бенциона Рувимовича Залмановича в Конотопе было небольшое предприятие по обработке металлов. В эпоху НЭПа власти позволили бывшим хозяевам снова заняться предпринимательством, хоть и обложили их немаленькими налогами. 

 

В те времена считалось, что любой «проштрафившийся» перед советской властью гражданин мог реабилитироваться, став пролетарием и вступив в профсоюз. Давид устроился помощником слесаря на завод Залмановичей, поселившись в квартире при предприятии, расположенном в Конотопе на Низовой площади. Но новоиспеченный член профсоюза металлистов с «Ха-шомер Ха-цаир» завязывать вовсе не собирался. Вскоре он снова начал искать выход на сионистов.

 

К своему удивлению, юноша быстро обнаружил, что организованная когда-то им и его друзьями ячейка развалилась. Об этом же говорилось и в докладе секретного отдела ГПУ УССР по левому «Ха-шомер Ха-цаир» за 1926 год. «Чрезвычайка» рапортовала, что в Конотопском округе организация себя проявляла слабо. В штате у чекистов числилось 2 агента, которые неустанно следили за действиями шомеровской молодежи.

 

Впрочем, трудностей скаутский лидер не боялся. Собрав однажды вечером друзей детства, Мондрус выступил перед ними с речью о задачах еврейской молодежи и необходимости возродить конотопский «Ха-шомер Ха-цаир». Все еще находясь на связи с оставшимися в Киеве активистами движения, Давид надеялся на успех. Через несколько недель друзья дали ответ: «Можем посылать на организацию денежные взносы, но активно работать не будем». От политической деятельности товарищи Давида отказались, мотивируя свою пассивность репрессиями со стороны органов. На сбор денег никаких полномочий у Мондруса не было, да и без людей любая нелегальная структура существовать не могла. Пока Давид пытался возродить конотопский «Ха-шомер Ха-цаир», за дело взялись агенты Конотопского окружного ГПУ, осведомленные о его попытках вновь собрать сионистскую молодежь. Чекистами были перехвачены и его письма в Киев, в которых помощник слесаря ругал режим большевиков на чем свет стоит.

 

Через год после первого ареста, 30 апреля 1927 года, к Давиду Мондрусу снова постучали в дверь. На пороге оказался сотрудник Конотопского окружного ГПУ Семенов, сразу же предъявивший ордер на обыск и арест. Собрав понятых, гэпэушник приказал Давиду достать из карманов все вещи. Увидев портмоне, сотрудник принялся извлекать его содержимое.

 

Помимо трех фотографий, в портмоне оказался блокнотный листок с адресом и письмо, упакованное в бумагу и заклеенное гербовой маркой. «Что это такое? — спросил Семенов, указывая на запечатанное письмо. — Не помню, вероятно, это какие-то порошки». Чекист ничего не сказал Давиду и пошел прямиком к его вещам. Вскоре из бельевой корзины Семенов вытащил газетную вырезку со статьей под кричащим заголовком «Антисемитизм». 


Когда обыск был завершен, протокол Давид Мондрус подписывать отказался. «Гражданин Мондрус, почему вы отказываетесь подписывать протокол? — грозно рыкнул Семенов, на что Давид спокойно отпарировал. — Запечатанное письмо и листок мне не принадлежат и в моем портмоне не находились». Удивленный чекист посмотрел на понятую, Любу Залманович, и обратился уже к ней: «Вы же помните, как я доставал эти вещи и что мне на это сказал гражданин Мондрус?». Перепуганная женщина спорить не стала. 

Завершив обыск, чекист приказал Мондрусу одеться и следовать за ним. На пролетке арестованный был доставлен в Конотопский окружной отдел ГПУ и передан в руки уполномоченного секретно-оперативного отдела Камского. Усадив арестованного напротив себя, чекист утруждать себя изощренными методиками дознания не стал. «Гражданин Мондрус, вы состоите в контрреволюционной организации “Гашомер-Гацоир”? — спросил Камский и внимательно посмотрел на Давида. — Ни к каким подпольным организациям сионистского характера, в частности, к организации “Гашомер-Гацоир”, я никогда не принадлежал и не принадлежу». 


Чекист не повел и бровью и перешел к найденному у юноши письму. В нем человек под псевдонимом Адольф адресовался к членам ячейки «ЦС Югенд-Фербанд» с вопросом об успехах ее работы. Представитель Окружного комитета Югенда, Адольф просил срочно собрать взносы и направить в центр — это делалось весной 1927 года по всему Советскому Союзу. Еще одной задачей, ставившейся перед активистами, был сбор сведений об арестованных товарищах: их фамилиях, возрасте, датах и обстоятельствах их ареста. В письме упоминались псевдонимы других подпольщиков и просьба выполнить все указания не позже середины мая. «Это ваше письмо? — вопросительно посмотрел на Давида Камский. — Нет. Оно мне не принадлежит, и я не знаю, откуда оно взялось». 


Далее от юноши потребовали назвать людей, изображенных на фотографиях. Ими оказались три девушки из Киева: Рая Тираспольская, Рахиль Йофе и некая Таня. Чекист принялся расспрашивать принадлежали ли они к сионистским организациям, но Давид делал вид, что это просто случайные знакомые, а чем занимались он даже и не знал.Так и не добившись от Мондруса ответа, кем были эти молодые особы, Камский недобро процедил сквозь зубы: «Вы заявляете, что ни к каким организациям не принадлежите и никого из сионистов не знаете. А что вы мне скажете по поводу своего прошлого ареста в Киеве?». «Арестовывался я в Киеве летом 1926 года, — Давид подкорректировал дату своего ареста, — и сидел около одного месяца по обвинению в принадлежности к какой-то подпольной организации, названия не помню». «Гражданин Мондрус, а вы вспоминайте и не забудьте рассказать про вашего брата», — Конотопский секретно-оперативный отдел очевидно был неплохо осведомлен о его деятельности. Пришлось Давиду рассказать о том, что его брат, Лев Бенционович, сидел в Киеве около 4 месяцев и смог выбраться на волю только после подписки об отказе от членства в сионистской организации.

Немного подумав, уполномоченный ГПУ поинтересовался, где находился Давид за несколько дней до своего ареста: «Вы из Конотопа на довольно продолжительное время выезжали в Киев. С какой целью и когда вы ездили?». По словам арестованного, в Киеве он находился с 12 по 28 апреля, жил там у своих родителей. Парень утверждал, что подхватил малярию и, по совету врача, якобы специально выезжал для смены климата. «В Киеве так сильно отличается климат?» — ухмыльнулся Камский, протягивая Давиду протокол для прочтения. 

Водворять за решетку юношу чекисты не стали, но взяли с него подписку о невыезде из Конотопа. Следующие два допроса состоялись в кабинете у Камского 3 и 17 мая 1927 года. Продолжая допытываться у Мондруса, откуда у него взялось письмо члена сионистской организации, большевики все так же не получали от парня ни малейших сведений. 

 

В конце концов 30 июля 1927 года в квартиру при заводе Залмановича явился уже знакомый Давиду гэпэушник Семенов. Без улова чекист не ушел и на этот раз. Во время личного обыска у Давида была обнаружена шифровка. Записка представляла собой череду цифр, отделенных друг от друга точками и запятыми. 

 

Давида Бенционовича посадили в Конотопский дом принудительных работ. На следующий день ему предъявили обвинение в совершении преступления по статье 54-4 УК УССР. В обвинении говорилось, что Мондрус был активным членом контрреволюционной организации — «левого Гашомер-Гацоир» — который, боролся с существующим советским строем. 

 

Юноша не знал, что чекистам уже удалось раскрыть личность автора письма, найденного у него в апреле. Под кличкой «Адольф» в подполье работал член Киевского окружного комитета «ЦС Югенд-Фербанд» Залман Будянский, арестованный 1 мая в Киеве. Временно исполняющему обязанности начальника секретно-оперативного отдела Камскому было очевидно, что Давид Мондрус выполнял роль связного «Югенд-Фербанд», хотя формально состоял в другой организации. Недаром его старший брат арестовывался по делу «ЦС Югенд-Фербанд». 

 

Чистосердечного признания Мондруса у чекистов не было, но были найденные у парня улики и «негласные» данные. Киевские коллеги уже успели сообщить в Конотоп, что арестованный Мондрус — это никто иной как «Хаим», командир 4-го отряда «цофим» и начальник их киевского штаба. Агентура также передавала: приехав из Киева в Конотоп, Давид Мондрус не только не прекратил своей деятельности в «Ха-шомер Ха-цаир», но и принялся восстанавливать ее ячейку на месте, получая помощь из Киева. 

16 августа 1927 года из Конотопского Допра арестованного «шомера» доставили на очередной допрос. «Вы будете сознаваться в своей принадлежности к левому “Гашомер-Гацоир? — взялся за старое Камский, но Мондрус все так же не спешил «колоться». — Выдвинутые против меня обвинения ничем не обоснованы. — И подпольную кличку “Хаим” вы никогда не носили? — Клички “Хаим” никогда не носил».

Камский решил зайти с другой стороны и положил перед Давидом найденную у него шифровку: «Это принадлежит вам? Кто это писал?». Юноша сообщил, что записка была найдена в Коммерческом училище у своей знакомой, Кати Лисовец, которая писала ее подруге — Жене Винниковой. «Сущность шифровки я не знаю, — ответ Давида Камского не устроил и он начал заметно раздражаться. — И кто же знает?». По заверению Давида, ответ был у Семена Марченко, который с указанными девушками пребывал в Киеве на экзамене. Чекисты бросились искать упомянутых Давидом людей, но не нашли, а вскоре из Киевского окротдела ГПУ пришла неутешительная весть: расшифровать записку специалистам не удалось.

 

31 августа 1927 года гэпэушник Камский возбудил ходатайство перед Особым совещанием при Коллегии ГПУ УССР об административной высылке Давида Мондруса как социально опасного элемента. Это ходатайство конотопских чекистов и окружного прокурора 7 октября 1927 года на ОСО Коллегии ГПУ было поддержано. Давида Мондруса решили сослать в казахскую Кзыл-Орду сроком на три года.

Выйдя из Конотопского ДОП за несколько дней до празднования десятой годовщины Октябрьской революции, Давид Бенционович, проигнорировав запрет на выезд из города, отправился на несколько дней в Киев. На месте выяснилось, что часть его друзей была арестована и находилась в тюрьме или в ссылке, некоторые уехали в Палестину, а другие — переселились в другие места Советского Союза. 

 

Готовясь к отправке в Казахстан, Давид Бенционович продолжал работать на заводе у родственников. Вдруг, в начале января 1928 года, его снова вызвали в ГПУ. Как оказалось, дела ссыльных по каким-то причинам начали пересматривать, и 6 января 1928 года внесудебный орган вынес по нему иной приговор — от наказания освободить, разрешив свободное проживание по СССР.

 

Экономическая и социальная ситуация в Конотопе ухудшалась стремительно. Частные предприятия разорялись под давлением высоких налогов. Их владельцы массово бежали из города. В скором времени в Конотопе были закрыты синагоги, а большевики снова начали искать в городе сионистов.

 

В начале 1929 года Давид Бенционович выехал в Киев, где работал на предприятии, аналогичном дядькиному, и усердно готовился к поступлению в институт. Осенью 1929 года он сдал экзамены и был принят в Ленинградский политех. Научные исследования его захватили не меньше, чем когда-то сионистское движение и скаутинг. C 1931 года Мондрус начал печататься в журнале «Металлург». Его первая статья была посвящена анализу учебного процесса в московском институте «Сталь», выросшем из металлургического факультета Московской горной академии. Через год он уже напечатал в журнале обширный обзор высокочастотных печей для выплавки стали, используемых в Великобритании.

После окончания института Мондрус остался работать в Ленинграде. Бывая ежегодно на каникулах в Киеве, он снова встретился с Рахилью Хононовной Гушанской, сестрой своего друга по «Ха-шомер Ха-цаир» Миши Гушанского. Их старший брат, легендарный Эля Гушанский, один из лидеров движения в СССР, был выслан в Палестину, где в 1929 году трагически погиб при строительстве гидроэлектростанции на реке Иордан.

1166_468_.jpg

Вскоре Давид и Рахиль поженились. В 1937 году у них родилась старшая дочь — Ирина, а в 1938 году — вторая дочь — Эстер. В самом начале советско-германской войны предприятие, где работал Давид Бенционович, было эвакуировано на Урал. Это спасло и его самого, и его семью, вовремя вывезенную из Ленинграда.

 

Вернувшись в 1944 году в Ленинград, инженер Мондрус продолжил плодотворно работать на производственном предприятии «Севзаппром электропечи», занимавшемся изготовлением электротермического оборудования, много публиковался в научных изданиях. Это продолжалось до февраля 1951 года, когда однажды к нему на работу не явились два посетителя. Когда секретарь сказала по телефону, что к Давиду Бенционовичу пришли, он, попросил: «Я очень занят, пускай немного подождут». Мужчины действительно подождали, а уже на входе в кабинет показали корочки сотрудников МГБ.
 

Обыскав рабочее место и самого Давида Бенционовича, они отвезли его в печально известный Большой Дом на Литейном проспекте, сдав инженера во внутреннюю тюрьму МГБ. Затем чекисты поехали к нему домой. Проведя тщательный обыск в двух комнатах, которые занимали в коммунальной квартире Мондрусы, эмгэбэшники одну комнату опечатали. Жене Мондруса с двумя дочерьми-школьницами осталась лишь одна комната. 


Вначале Давид Мондрус сидел во внутренней тюрьме Большого Дома, а затем — в «Крестах». Через шесть месяцев, все за те же «грехи молодости», он был приговорен к ссылке в Карагандинскую область сроком на 5 лет. Дальше был долгий этап через тюрьмы Вологды, Перми, Свердловска, Петропавловска и Караганды.

Из Караганды Давида Мондруса отконвоировали на место поселения, в поселок Акчатау, где находились шахты и обогатительная фабрика по добыче вольфрама. В этом поселке, а затем в расположенном вблизи него городе Балхаш, Давид Бенционович жил и работал, отмечаясь в комендатуре не реже двух раз в месяц. Часть заработанных денег он отправлял в Ленинград, где его супруге пришлось встать к станку, чтобы как-то содержать семью.
 

Освободившись из ссылки после смерти Сталина, в 1953 году, Давид Мондрус тут же был реабилитирован и снова принят на тот же «Севзаппром электропечи». В 1955 году при Ленинградском электротехническом институте он защитил кандидатскую диссертацию по индукционному одновременному нагреву плоских металлических поверхностей. В дальнейшем инженер Давид Мондрус занимался исследованием ультразвуковой энергии. Он организовал по этой тематике множество конференций, выступал в научных журналах, научно-популярных изданиях, готовил статьи для энциклопедий.

 

Когда из Советского Союза потихоньку начали выпускать евреев, старшая дочь Давида и Рахили Мондрус, Ирина, подала с супругом заявление на выезд. После нескольких тяжелых лет в отказе им разрешили уехать. В августе 1975 года они оказались в США, а через несколько месяцев заявления на выезд подал сам Давид Бенционович с женой и их младшая дочь Эстер c семьей. В мае 1976 года все они воссоединились в Нью-Джерси. 


Через два года жизни в США Давид Бенционович реализовал свою мечту — они с супругой отправились в Эрец-Исраэль. Там, в кибуце Афиким, который когда-то заложили их соратники по движению «Ха-шомер Ха-цаир», они были счастливы узнать, что усилия сионистов не прошли даром. Вырвавшиеся из когтей ГПУ друзья смогли построить современное государство для всех евреев.
 

Большая семья Мондрус смогла пережить сталинский террор. Мать Давида Мондруса умерла в эвакуации, но его отец, бывший член «Поалей-Цион», спокойно дожил до 1952 года. Старший брат Давида, Лев Бенционович, арестованный когда-то в молодости за сионизм, больше в лапы чекистов не попадал. Всю жизнь он очень интересовался Израилем и подпольно справлял еврейские праздники. Со своей семьей он тоже переехал в США, жил в Нью-Джерси, где умер в 1992 году.
 

Сам Давид Мондрус, бесстрашный активист «Ха-шомер Ха-цаир», ушел из жизни 19 июля 1983 года. Еврейский народ будет помнить его как своего героя, который жил, всегда помня про свою Родину, имя которой — Израиль.

2244_top_main_1207.jpg
bottom of page