К

 
1_Kaner_www.jpg

Семен Канер

1912 г. р.
 

18 сентября 2021 года свое 109-летие отпраздновал один из старейших евреев в мире – Семен Маркович Канер! Проект «Еврейские герои» присоединяется к поздравлениям и желает Семену Марковичу счастья, крепкого здоровья и неугасающего интереса к жизни!

 

Семен Маркович Канер родился 18 сентября 1912 года в местечке Смотрич Каменец-Подольской области. Уже на рубеже XVIII-XIX столетий Смотрич считался чисто еврейским местечком. Христиане, хоть и составляли на бумаге немалый процент населения, жили компактно и лишь в предместьях. 

 

У родителей Канера, Менделя и Хаи, было три сына и две дочери. Семья жила скромно, получая доход с небольшой красильной лавки. Как того требовала традиция, родители Семена отвели его малышом в хедер. Лучшим учителем для маленьких евреев в Смотриче тогда считался ребе Моше, а детей постарше – Хумешу, Раши и Гемаре – учил ребе Вофси. Впрочем, проучившись несколько месяцев в хедере, мальчик еврейскую науку бросил. Суровый меламед нещадно лупил детей линейкой по пальцам – и за дело, и за лишние вопросы. Семен предпочел обойтись без такой дрессировки.

 

В годы Гражданской войны власть в Смотриче менялась настолько часто, что люди действительно ложились спать при одной власти, а вставали на следующий день уже при другой. Практически каждая новая власть считала своим долгом обязательно устроить еврейский погром. Семен Маркович всю жизнь вспоминал, как крестьянские банды, деникинцы, отряды красноармейцев смерчем проходили по Смотричу, забирая жизни ни в чем не повинных людей. Не отставали от других и петлюровцы, чей штаб разместился в Каменце-Подольском. За расправы над мирным населением украинцам несколько раз пришлось расстреливать своих же военнослужащих. Когда в 1919 году в местечко вошли поляки, они развлекались тем, что стригли бороды у религиозных евреев, которые потом месяцами не могли показаться на людях. 

 

В 1920 году в Смотриче окончательно установилась советская власть. Семен пошел в Смотричскую семилетнюю единую трудовую школу, которую успешно окончил. После семи классов юноша поступил в техникум механизации сельского хозяйства в Новой Ушице, поселке в Хмельницкой области. Учеба пришлась на разгар голода в Украине. Молодому человеку ничего не оставалось, как вернуться домой в Смотрич. Семен стал помогать отцу зарабатывать на жизнь. Он трудился на мельнице, заменив соседа, которого навсегда из дома забрали сотрудники ОГПУ.

 

Несмотря на трудности, Семен дал себе обет во что бы то ни стало пойти учиться дальше. До войны в институт принимали только после 10-летней школы, поэтому, когда обстановка в Смотриче немного улучшилась, парень решил идти на рабфак. Зимой 1934 года Семен подался за наукой в Одессу, но там, как выяснилось, нужна была прописка. Выход из ситуации был нестандартным: молодой человек обратился за заветной бумагой к директору местного жилищно-коммунального хозяйства. Тот был готов пойти навстречу, но за свои услуги потребовал от Семена бесплатно поработать у него в организации счетоводом. На рабфак парня также отказались зачислить – в его анкете не хватало «пролетарского происхождения». Канер отчаиваться не стал и устроился рабочим на ткацкую фабрику. Трудящимся фабрик и заводов, как представителям класса-гегемона, в поступлении на рабфак отказать не могли. Схватывая всё на лету и обладая природным аналитическим умом, Семен смог трехлетний курс рабфака освоить за год. Экзамены сдал экстерном – и это при тяжелой физической работе! 

 

Юноша мечтал получить медицинское образование, но c подачей документов на медицинский опоздал. Пропускать еще один год не хотелось, поэтому Семен Маркович выбрал Одесский кредитно-экономический институт. С цифрами парень дружил и, по уже сложившейся традиции, стал украшением своего учебного заведения. В 1940 году выпускника отправили по распределению на должность экономиста в город Шымкент (Чимкент), расположенный на самом юге Казахстана.

 

В Шымкенте работать пришлось совсем недолго. Через полгода после начала Великой Отечественной войны, 16 ноября 1941 года, Семен Маркович был мобилизован в Красную Армию. Прямо из военкомата его направили в Гомельское пехотное училище, спешно эвакуированное из города Кирсанов в Каттакурган Самаркандской области Узбекской ССР. 

 

В Узбекистан из Украины вскоре приехал отец Семена, Мендель Абрамович, и его сестра с мужем. Но с родными он увиделся всего на несколько часов. В июле 1942 года, в звании младшего лейтенанта, Семен Маркович отбыл из военного училища в Семипалатинск на формирование фронтового эшелона. 

 

18 июля 1942 года он попал в действующую армию. Свежеиспеченный младший лейтенант прибыл на станцию Колодезная в 45 километрах от Воронежа. Необстрелянным новобранцам сообщили, что защитники Воронежа оставили город и отступили под ударами превосходящих сил противника.

 

Уставших и голодных солдат развернули и отправили на юг – к Сталинграду. Эшелоны, под постоянными налетами немецкой авиации, передвигались в основном ночью. До точки сбора ехали около месяца, и это были дни первых потерь среди новобранцев. Семен Маркович и его товарищи пополнили ряды 346-го стрелкового полка 63-й стрелковой дивизии, которая сражалась в районе так называемого Клетского плацдарма. С 23 июля по 23 ноября 1942 года здесь шли кровопролитные бои с 14-м танковым корпусом 6-й армии Вермахта. 

 

19 ноября 1942 года 63-я стрелковая дивизия в ходе проведения операции «Уран» прорвала первую оборонительную позицию немцев и, преодолевая их сопротивление, продвинулась до 2 км вглубь обороны противника. К исходу 20 ноября, в результате общих усилий 293-й и 63-й стрелковых дивизий, правый фланг нацистов был охвачен с востока и юго-востока. 

 

За сухими строчками официальных сводок скрывается настоящая мясорубка, в которой пришлось участвовать и младшему лейтенанту Канеру, ставшему командиром пулеметного взвода. Их рота, форсировав реку Дон, дошла до станции Серафимовичи и практически с марша вступила в бой.

 

22 ноября 1942 года, в районе станицы Распопинская, расположенной в 200 километрах северо-западнее Сталинграда, Семен Канер был контужен при бомбардировке. Санитары из соседнего подразделения обнаружили младшего лейтенанта не сразу. С поля боя его доставили в тыл уже в бессознательном состоянии, посчитав в суматохе убитым. Отцу Семена Канера в Шымкент полетела похоронка: сын погиб смертью храбрых и похоронен в братской могиле на хуторе Староклетском. Когда младший лейтенант очнулся, соседи по палате ошеломили его неприятной новостью: «Семен, а мы тебя уже похоронили!» Младший лейтенант тотчас же написал отцу о том, что он жив. По счастливому стечению обстоятельств, это письмо пришло раньше, чем отправленная перед ним похоронка. 

 

На Юго-Западном фронте Семен Маркович неоднократно встречался со смертью лицом к лицу. Однажды ночью в атаку пошла только рота Канера, которая оказалась в одиночестве на поле боя. Во время атаки выяснилось, что на флангах роты никого нет. По непонятным причинам никто другой из полка в бой не поднялся. Итальянцы и венгры быстро зажали советских солдат в клещи и вынудили сдаться в плен. Альтернативой была лишь смерть: солдаты стали живыми мишенями на прекрасно простреливаемом поле. Красноармейцев разоружили и погнали под прицелом в сторону села, где в силосных ямах уже сидели другие военнопленные и часть оставшихся местных жителей. 

 

Никто из сослуживцев Семена Марковича не проговорился, что их командир – еврей. В противном случае его бы тут же расстреляли. Рано утром 63-я стрелковая дивизия пошла в наступление, и противник, оставив пленников в покое, спешно ретировался. Подоспевшие однополчане спустили в силосные ямы лестницы и помогли пленникам выбраться наверх. Оказалось, что перед самым наступлением все получили приказ о переносе начала атаки на сутки, но роте, в которой воевал Канер, об этом сообщить забыли...

 

Вместо благодарности героическим солдатам, которые в одиночку пошли в наступление, сотрудники «Смерша» арестовали командира роты и самого Семена Марковича. «Предателей» под конвоем отправили в Рязань, где Канер просидел в тюремном подвале три недели. Придраться было не к чему, тем более что плен продлился всего одну ночь, став результатом ошибки командования. Канера вместе с командиром роты освободили и отправили назад по месту службы. 

 

C 12 августа 1943 года Семен Маркович воевал в составе 10-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, которая осенью 1943 года вошла в состав 82-го стрелкового корпуса. Вместе с десантниками Семен Маркович, по-прежнему командир взвода пулеметчиков, дошел до Днепра. 

2_Kaner_www.jpg

Во взводе Канера было три пулеметчика. Однажды, после тяжелой переправы, когда его ребята наконец-то поднялись на берег, Семен Маркович ужаснулся: одного пулеметчика не хватало. За утрату «максима» – сохранность оружия и боеприпасов командование интересовало больше всего – комвзвода вполне мог грозить расстрел. Канер ринулся на поиски. Вскоре в скирде соломы, поблизости от места привала, он нашел спящего бойца вместе с его ценным оружием. Солдат настолько вымотался за переправу, что заснул прямо за пулеметом. Никому не сказав ни слова, Канер вернул «пропажу» в расположение взвода. Про этот эпизод никто так и не узнал, ведь Канер прекрасно понимал: «особисты» легко могли повесить на пулеметчика обвинение в дезертирстве.

 

Канер также вспоминал, что их дивизия почему-то переправлялась через Днепр в светлое время суток, немцы их обстреливали с нависавшего берега и нещадно бомбили. Плавсредства взлетали на воздух от прямых попаданий, в воде взывали о помощи тонущие товарищи. Казалось, что наступил Апокалипсис. Оставшиеся в живых бойцы гребли чем попало, только бы побыстрее добраться до берега. 

 

Во время боев при форсировании Днепра, 3 октября 1943 года, Семен Маркович был тяжело ранен осколком танкового снаряда в бедро. Отойдя на правый берег реки, немцы буквально за ночь организовали мощную оборону. Сконцентрировав в районе переправы большое количество танков, они трижды отбрасывали советских солдат назад огнем из башенных орудий. Истекающий кровью Семен полз до санинструктора три часа. Тот по-быстрому наложил Канеру повязку со жгутом и отправил в тыл. До полкового госпиталя пришлось добираться тоже самостоятельно, это заняло еще больше времени. Продержался чудом. После операции Канер был направлен в Харьковский военный госпиталь, где оставался на лечении целый месяц. 

 

После тяжелого ранения Семена Марковича, как образованного и грамотного командира, в запас не списали. Командование решило направить его в должности бухгалтера полевой кассы Госбанка СССР в 92-ю отдельную гвардейскую стрелковую дивизию. В составе дивизии Канер участвовал в освобождении от немецко-фашистских захватчиков Бендер, Кишинева, Тирасполя, территории Румынии и Болгарии. День Победы Семен Канер встретил в столице Болгарии – Софии.

 

В феврале 1946 года Канер, гвардии старший лейтенант административной службы 188-й стрелковой Нижнеднепровской Краснознаменной дивизии, демобилизовался. В штабе уже лежал приказ на присвоение ему звания капитана, но Семен Маркович в армии оставаться не планировал: он спешил домой. 

 

За проявленный в боях героизм, полученные ранения и контузии Семен Маркович был награжден орденом Красной Звезды. Ветеран также является кавалером Ордена Отечественной войны I степени, у него есть медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», болгарская «За участие в Отечественной войне 1944-1945 гг.», и многие другие.

 

После демобилизации Семен Канер переехал к своей семье, вернувшейся из эвакуации, в Одессу. Только после войны стало известно, что старшая сестра Семена Марковича, Рахель Бразилер, которая осталась в Смотриче с мужем и двумя детьми, была вместе со всей семьей замучена нацистскими палачами в Каменец-Подольском гетто. Погиб в гетто и дядя Канера, Элиэзер Кац, и его жена Фейга. Их сын и двоюродный брат Семена Марковича, Файвиш, воевал и погиб смертью храбрых.

 

В Одессе ветеран не задержался. Он уехал в Омск, где жила его двоюродная сестра с детьми, потерявшая на фронте мужа. Они нуждались в поддержке, и Семен вызвался помочь родным. В Омске Семен Маркович сначала работал экономистом в банке, а затем устроился начальником финансово-сбытового отдела на военном заводе. 

 

В Омске Семен Маркович встретил свою будущую жену Анну. С ней они прожили в счастливом браке 65 лет, вырастили двоих детей. В 1980 году Канеры переехали всей большой и дружной семьей из Омска в Черновцы. Оттуда родом был зять Семена Марковича – муж дочери Раисы, выпускницы медицинского института.

 

В Черновцах его догнало эхо войны. Неожиданно Семен Маркович стал плохо себя чувствовать: в левой голени стали ощущаться резкие боли. Врачи озвучили неутешительный диагноз – саркома. Эта болезнь считалась трудноизлечимой и вела прямиком к ампутации ноги. Хорошо, что супруга Канера сама была врачом и не поверила страшному диагнозу. В Киеве нашли истинную причину болей – старый осколок, который в далеком 1943 году так и не решились вытащить врачи. Осколок удалили, и энергичный по своей натуре Семен Маркович снова вернулся в строй. 

 

Когда в 1990 году Канеры репатриировались в Израиль, Семен Маркович сразу же пошел в ульпан. Не привыкший к интеллектуальному безделью, он, 78-летний пенсионер, быстро вспомнил знакомые слова, которые слышал в своем детстве в местечке. В Израиле Канер стал членом Общества инвалидов и участников войны, хотя говорить о ней не очень любит. 

 

Молодость Семена Марковича Канера пришлась на один из самых трагических периодов еврейской истории. В раннем детстве он был свидетелем погромов, затем наступила небольшая передышка во время НЭПа, которая закончилась массовым истреблением населения Украины во время Голодомора. Потом была война. После войны начался темный этап советского государственного антисемитизма. Сталкиваясь с антисемитскими выпадами всю свою жизнь, Семен Маркович, тем не менее, был у коллег и начальства на самом хорошем счету. Руководство и сотрудники военного завода ни за что не хотели отпускать его на пенсию, настойчиво предлагая работать, сколько он захочет. Картина повторилась во время его отъезда из Омска в Черновцы. До сих пор омичи звонят ему 9 мая в Хайфу и поздравляют с Днем Победы. Его дочь Раиса, она доктор, живет в Хайфе, сын Аркадий – инженер, живет в Чикаго. У Семена Марковича четверо внуков и два правнука. 

 

8 марта 2020 года представители российского посольства вручили Семену Марковичу медаль «75 лет Победы в Великой Отечественной войне». 

 
1_Kaminskiy_www.jpg

Иосиф Каминский

1887 - 1938

Иосиф Бенционович Каминский родился в украинском Елисаветграде (современный Кропивницкий), с легкой руки большевиков ставшего в 1934 году Зиновьевском. В том же 1934 году, 28 сентября, он, востребованный практикующий гинеколог и педагог медтехникума, был арестован сотрудниками НКВД. Арестовали его не случайно. Иосиф Каминский был видным сионистом, в молодости выступал на Десятом сионистском конгрессе в Базеле. Пламенный сторонник еврейского государства в Эрец-Исраэль, Каминский остался в России. Он предпочел подпольную борьбу за права еврейского народа.

 

Родители Каминского владели когда-то в Елисаветграде пекарней. В 1917 году его отец, Бенцион Каминский, начал торговать мукой, а в 1931 году вместе с женой, Песей Абрамовной, перебрался в Москву, где жили их взрослые дети – Иосиф, Борис и Фаня. Жена Иосифа Бенционовича, Зинаида Георгиевна Шуб, происходившая из очень образованной и состоятельной семьи, была домохозяйкой. С родителями в Москву приехала и самая младшая, 12-летняя дочь Эстер.

 

В юности Иосиф Бенционович окончил городское училище в Елисаветграде. Во время первой русской революции жил в Одессе, где учился в Одесской школе мукомолов – первом в России учебном заведении для будущих работников зерноперерабатывающей промышленности. Как и большинство его сверстников, одесских гимназистов и студентов, Иосиф поддержал выступления против монархии Романовых. За участие в революционных сходках и строительство баррикад Иосиф был арестован полицией. Сидел в застенках до появления «Высочайшего Манифеста об усовершенствовании государственного порядка» 17 октября 1905 года. Своим манифестом Романовы торжественно объявили о введении гражданских свобод, и местные власти вынуждены были отпустить часть арестованных.

 

После отсидки в тюрьме молодой человек, решивший к этому времени учиться на врача, начал готовиться к экзаменам на курс гимназии. Зарабатывал в это время на жизнь он репетиторством. К 1908 году эпопея Иосифа Бенционовича со сдачей предметов экстерном завершилась. Настала пора поступать в высшую школу. Во время революции 1905 года университетам была предоставлена автономия, а процентная норма для студентов-евреев была отменена. Однако, как только революционные выступления были подавлены, всё вернулось на круги своя. Иосиф Каминский вынужден был последовать примеру многих своих предшественников, российских евреев – он уехал за границу и поступил на медицинский факультет Берлинского университета. 

 

Во время учебы Иосиф Бенционович окончательно убедился в правоте сионистского движения: не только в царской России, но даже и в просвещенной Европе евреи сталкивались с дискриминацией и открытой неприязнью. Студент окунулся с головой в еврейское национальное движение, приняв участие в сионистском конгрессе и работе сионистских организаций.

 

В 1914 году, накануне Первой мировой войны, Иосиф Каминский получил диплом врача по специальности «гинекология» и вернулся в Россию. Там иностранную степень пришлось подтверждать. Уже через год молодой специалист успешно сдал экзамены на врача в Саратовском университете. Но свои знания и умения пришлось сразу же применять на практике, и совсем не по прямой специальности. До конца Первой мировой Иосиф Бенционович служил в чине старшего ординатора военного госпиталя.

 

C 1922 года Иосиф Каминский преподавал в Московском медтехникуме «Медсантруд», а через три года был назначен заведующим гинекологическим кабинетом в одной из поликлиник советской столицы. На момент своего ареста Каминский работал доверенным врачом Райпрофсоюза Московско-Казанской железной дороги, продолжал преподавать и по совместительству служил в Первой объединенной поликлинике Московского железнодорожного узла.

 

Врач и педагог был задержан чекистами у себя дома в Малом Кисельном переулке по подозрению в контрреволюционной деятельности. Допрашивали Иосифа Каминского Яков Наумович Матусов, будущий писатель, в 1934 году служивший уполномоченным 1-го отделения Секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, а также его коллега, ставший впоследствии большим кагэбэшным чином – Гавриил Горелкин.

 

На первом допросе, состоявшемся 30 сентября 1934 года, Иосифа Бенционовича спросили, как он относится к еврейскому вопросу в СССР. Ответ арестованного был сдержанным: «У меня имеется некоторое недопонимание... газеты “Дер Эмес”». По словам арестованного врача, это недопонимание, во-первых, касалось не совсем понятной позиции советских журналистов в отношении преследования евреев властями Германии и Польши. Констатируя эти притеснения, большевики не поясняли, куда несчастным людям следовало деваться от фашистов. В Советский Союз беженцев не приглашали, а о том, что евреям можно было ехать на свою историческую родину – Эрец-Исраэль – в советской печати не было ни слова. Второй момент, который возмущал врача, касался отношения советских журналистов к ивриту: «Считаю неправильным проповедование газетой “Дер-Эмес” запрета древнееврейского языка в Советском Союзе». И с легким сарказмом, несмотря на свое положение, добавил: «Закона о запрещении иврита в СССР как будто бы нет!?» Следователь пытался задавать откровенно провокационные вопросы: «Считаете ли вы организацию “Тарбут” контрреволюционной?» – «Не вижу ничего антисоветского в существовании организации вроде “Тарбут”, в задачу которой входило бы распространение иврита как языка, и только».

 

На допросе выяснилось, что Иосиф Бенционович в 1925-1926 годах около полугода состоял в так называемом «легальном Гехалуце». «Гехалуц» –сионистская организация, целью которой была подготовка еврейской молодежи к поселению в Палестине. К 1923 году она раскололась на две фракции, одна из которых ушла в подполье, а другая, пытаясь лавировать в условиях большевистского террора, легализовалась. Характерно, что в уставе легального «Гехалуца» сохранялся пункт о «строительстве торгового центра в Эрец-Исраэль», а большинство его членов вынужденно сотрудничало с властями. Когда в 1926 давление властей на организацию усилилось, а штаб-квартира «легальных» сионистов в Москве подверглась обыску, из «Гехалуца» Иосифу Бенционовичу пришлось выйти. Однако взглядов своих он не поменял.

 

В эти годы конторы и фабрики, общественные организации и просто городские улицы кишмя кишели секретными сотрудниками сталинской охранки. Это ни для кого не было секретом. Но Каминский, сам иногда проявлял неосторожность и открыто читал в общественном транспорте газеты на иврите. Следствие предполагало, что размеренная жизнь московского врача была лишь ширмой для подпольной деятельности.

 

В записной книжке Иосифа Бенционовича, найденной при обыске, сотрудники НКВД нашли интересующие их фамилии: Баазов и Кугель. Каминский пояснил, что знаком с ними несколько лет, но ничего не знает об их политических взглядах. Нашли также рукопись, «тенденциозно» рисующую нерадостную картину положения народа в Советском Союзе. Этот документ чекистов особенно заинтересовал: «С какой целью написали эту рукопись?» – «Рукопись я написал в состоянии душевного раздражения, не преследуя никакой цели». Однако следствие располагало полученной из надежных источников информацией, что московский врач писал такие вещи не в стол, а для публикации в Палестине. 

 

В найденном документе говорилось, что советских граждан из-за бездарной большевистской экономической политики ожидало лишь вымирание. Массовый голод, охвативший в 1932-1933 годах всю территорию Украинской ССР, Поволжье, Кавказ, Сибирь, Белоруссию и Казахстан, прекрасно иллюстрировал всю тяжесть сложившейся ситуации. В своей рукописи Каминский уделил внимание и цветущему пышным цветом антисемитизму, не только «уличному», но и витавшему в высоких кабинетах чиновников. Еще одна «победа» советской власти, проповедовавшей интернационализм, но на деле стравливающей между собой различные народы, населявшие «красную империю», оказалась мыльным пузырем. Иосиф Бенционович прошелся и по «специфическому режиму», строящемуся на диктатуре одной лишь партии, полностью запретившей в стране общественную жизнь. 

 

По информации следствия, врач Каминский приложил руку и к изданию нелегального сионистского информационного бюллетеня, распространявшегося по советским городам «Мерказом» – центральным комитетом подпольной сионистской организации. Этот факт врач также на следствии сначала отрицал. Мол, он всего лишь брал газету «Давар» для собственных нужд и для знакомых делал выписки с переводом на русский – всем же евреям интересно, что происходит в Палестине!

 

В конце октября 1934 года чекисты всё еще пытались получить от Каминского показания. Во время допроса, состоявшегося 21 октября 1934 года, Иосиф Бенционович признался в том, что считал желательным создание в СССР сионистской организации, которая оказывала бы людям содействие в выезде в Палестину. Однако он настаивал на том, что такой структуры в стране нет: «Сионистской организации в СССР не существует… Я слышал, что в отдельных городах имеются считанные лица с приблизительно такими же взглядами, но они организационно не связаны между собой».

2_Kaminskiy_www.jpg

16 ноября 1934 года у аппарата ГУГБ НКВД, торопящегося с посадками, начали сдавать нервы. «Состоите ли вы членом организации, именующей себя “Алгемейн-Сион”?» – наседал следователь. Иосиф Бенционович стоял на своем: ничего по существу добавить к своим показаниям не могу, в Центральном комитете «Алгемейн-Сион» никогда не состоял. «Были ли вы с Борисом Декслером и Сашей Базовым в гостинице “Националь”?» – сотрудники были весьма неплохо осведомлены обо всех передвижениях арестованного врача – «Случаев совместного пребывания с Декслером и Базовым в гостинице “Националь” я не припоминаю».

 

В Бутырском изоляторе врачу сиделось тяжело. У арестованного изъяли очки, без которых он обходиться не мог, Иосифа Бенционовича мучила тяжелая подагра и острые сердечные боли – Каминский страдал пороком сердца. Его жена, Зинаида Георгиевна, засыпала НКВД просьбами разрешить мужу свидание с ней и дочерью Эстер, и принять во внимание его состояние здоровья. Всё тщетно – чекистам нужны были людские жизни.

 

В своем заявлении, поданном 16 декабря 1934 года в следственную часть НКВД, врач указал, что предыдущий протокол ему пришлось подписать в половине четвертого утра, когда он уже ничего не соображал. «Считаю своим долгом заявить, что термин “организация” неправильно применен мною, так как то неорганизованное движение … не укладывается в понятие организации», – все политические, попавшие в чекистские застенки, знали, что за организованную деятельность наказание было строже.

 

После пяти месяцев ночных допросов и всяческих издевательств Иосиф Бенционович вынужден был подписаться под протоколом, в котором он признавался в том, что участвовал в сионистском движении. Каминский показал, что не позднее весны 1933 года, по приглашению уехавшего в Палестину ивритского писателя Авраама Криворучко-Карива или какого-то другого сиониста, он пришел на встречу с незнакомым ему человеком. С Криворучко арестованный был знаком еще по «Гехалуцу», вопросы на встрече предполагалось обсуждать серьезные – о сионистском движении в Советском Союзе. Незнакомцем оказался Марк Ефимович Бронштейн, старый и уважаемый сионист, наслышанный о взглядах врача. По словам Каминского, Марк Бронштейн предложил ему принять участие в деле оказания помощи ссыльным и заключенным сионистам. Человек идейный, преданный борьбе за будущее еврейского народа, Каминcкий сразу же согласился.

 

Марк Бронштейн связал Иосифа Бенционовича еще с одним соратником – Виктором Рафаиловичем Кугелем. Виктор Кугель был специалистом по печатным машинам и работал в одной из московских типографий. Работал в журнале «Театр и искусство», заведовал также издательствами журналов «Сатирикон» и «Синий журнал». На Виктора Кугеля и Иосифа Каминского была возложена ответственная задача. На конспиративной квартире активистов встретил посланец «Джойнта» в России Иосиф Розен, который передал на помощь репрессированным две тысячи рублей. 

 

Немного позже к подполью присоединился еще один человек – «Саша» из Сионистской трудовой партии «Цеирей Цион». Его настоящего имени никто не знал. Группа встречалась на конспиративных квартирах, пытаясь налаживать связи с оставшимися на воле активистами еврейского национального движения. Во время одного из таких собраний и возникла идея – написать и принять голосованием в узком кругу меморандум о положении евреев в СССР для информирования сионистских организаций в Палестине. Текст меморандума написал на иврите Моше Бронштейн, а после его скоропостижной смерти Иосиф Бенционович перевел документ на русский и литературно обработал. Текст меморандума и был на тех двух листках, которые нашли у Каминского во время обыска. Один экземпляр текста малознакомый Иосифу «Саша», по его словам, отправил в Палестину, а черновики остались у Каминского.

 

После смерти Моисея Бронштейна встречи членов подполья проходили на квартирах у Иосифа Каминского и Виктора Кугеля. На одном из собраний сионисты решили издавать бюллетень. Иосиф Каминский предложил название «Ал ха-Мишмар» («На страже»), а «Саша» придумал подпись – «Объединенный мерказ сионистских организаций в СССР». «С этого момента, – подписывается под протоколом допроса Каминский, – мы фактически взяли на себя функции мерказа». Иосиф Бенционович лично начал делать для бюллетеня переводы статей из газет на иврите, издававшихся на территории Британского мандата в Палестине. 

 

В 1934 году на связь с группой вышел религиозный еврей Борис Моисеевич Декслер, бывший минчанин, работавший фотографом Московской фабрики № 1 спортинвентаря. Он сообщил подпольщикам, что параллельно им действует недавно созданная им сионистско-религиозная молодежная группа. Декслер пригласил Иосифа Каминского и его товарищей на «ханукальную вечеринку», где обе организации договорились о совместных действиях. 

 

В мае 1934 года Борис Декслер поднял вопрос о необходимости связей с сионистами с периферии. Он лично вызвался поехать по городам и местечкам Украины. По результатам поездки Декслера в середине лета 1934 года в гостинице «Националь» состоялось совещание подпольщиков. Из Тбилиси приехал видный сионист и раввин Давид Баазов, к которому в номер пришли Иосиф Каминский, Виктор Кугель, Авраам Карив, «Саша» и Борис Декслер. Последний прочитал доклад о положении сионистских групп в Одессе и Киеве, и предложил созвать конференцию всех представителей сионистских групп. На конференции предполагалось выбрать правомочный центральный комитет и активизировать деятельность. Декслер настаивал на том, что существующий «мерказ» не был правомочным и слабо себя проявлял.

 

Иосиф Бенционович предложение Декслера не поддержал и аргументировал это тем, что все собравшиеся представляли из себя лишь инициативную группу, но не центральный комитет. Каминский считал, что даже бюллетень нельзя было подписывать от имени центра, которого, в сущности, не было. «Саша» также не согласился, он считал, что созыв конференций в сложившихся условиях был слишком сложным и поэтому нежелательным делом. 

 

Летом 1934 года к группе приезжал представитель сионистского подполья из Ленинграда – Александр Зархин. Встретившись с Каминским и Декслером, Зархин рассказал о наличии соратников в Ленинграде и предложил совместные действия. Согласно протоколу допроса, среди сионистов, связанных с группой Каминского, был «тарбутник» Краснопольский из Саратова, а также москвич, убежденный сионист, геодезист Федор Ильич Выдрин.

 

В организации Иосиф Бенционович пользовался непререкаемым авторитетом. Когда собирались члены сионистского подполья, никто не садился за стол, пока не появлялся Иосиф Каминский. Прекрасный оратор, интеллектуал и полиглот, он объединял людей и вселял в них надежду на перемены. 

 

В самом начале января 1935 года следствие против Каминского было закончено. Сложно сказать, какие из предъявленных ему большевиками обвинений были правдой, а какие – их вымыслом, но 15 февраля 1935 года Особое совещание при НКВД осудило героя за участие в антисоветской организации по статье 58-10,11 на 5 лет исправительно-трудовых лагерей. Осужденного «тройкой» сиониста отправили в Мариинск, в распоряжение начальника Сиблага, и взяли на особый учет. 

 

Когда осенью 1937 года набрала силу волна Большого террора, третий отдел Сиблага, засучив рукава, принялся фальсифицировать новые уголовные дела в отношении ранее осужденных «политических». В спущенной директиве от лагерного руководства требовалось «изъять» всех «социально-чуждых» элементов: националистов, бывших царских и белых офицеров, служителей культа и кулаков.

 

Характеристика, выданная начальником Бийского отделения Сиблага на Иосифа Каминского, была отрицательной. Мало того, что халатно относится к своим обязанностям (и это в отношении блестящего врача с 25-летним стажем!), так еще смеет систематически рассказывать другим «зэкам» анекдоты, компрометирующие вождей партии и советскую власть. Вердикт – «неисправимый».

 

Вскоре, 3 марта 1938 года, Иосифа Бенционовича водворили в крытую тюрьму внутри Бийского лагеря. Уполномоченный третьей части Голубев, шпионивший за заключенными, обвинял арестованного сиониста в причастности… к «контрреволюционной кадетско-монархической повстанческой организации “Российский общевоинский союз”», якобы созданной в системе сибирских лагерей по указанию заграничного центра. Легенда состояла в том, что Иосиф Каминский, сионист, был завербован в лагере бывшим штабным офицером колчаковской армии Всеволодом Степашкиным. Группа якобы планировала диверсии и вооруженное восстание «в период интервенции Японии и Германии против СССР». «Следствие» было окончено в день ареста. По признанию бывших сотрудников Сиблага, допрошенных уже в 1950-е годы, признательные показания из обвиняемых попросту выбивались – их получали путем применения к заключенным физических мер воздействия. Материалы дела были полностью сфальсифицированы работниками Сиблага…

 

«Тройка» при УНКВД по Новосибирской области 12 марта 1938 года вынесла по делу «РОВС» окончательный вердикт. Все 34 человека, водворенные по делу в лагерную тюрьму, были признаны виновными по статьям 58-2, 8, 9, 10, 11 УК РСФСР. Приговор – расстрел. Иосифа Бенционовича Каминского не стало 4 апреля 1938 года. По первому делу, как не вымышленный, а самый настоящий сионист Иосиф Каминский реабилитирован не был. В 1959 году дело Каминского, возбужденное против него в лагере, было пересмотрено, и его реабилитировали. 

 

Арестованный в 1934 году вместе с ним Борис Декслер выжил, чтобы в 1949 году стать «повторником» – он вновь попал в лагерь за сионизм, но по-прежнему продолжал придерживаться своих убеждений. Виктор Кугель был точно так же расстрелян в 1938 году. Лидер грузинского еврейства Давид Баазов с сыновьями тоже не избежали сталинских застенков. Удалось выжить лишь немногим. Приезжавший к Каминскому в Москву представитель ленинградского подполья Зархин уцелел, попал на фронт, а в 1947 году бежал в Эрец-Исраэль, где стал автором всемирно известного израильского «ноу-хау» – метода опреснения морской воды вымораживанием.

 

Иосиф Каминский, борец за права еврейского народа, не дожил до возрождения еврейского государства. Впрочем, он смог оставить после себя не только светлую память, но и таких же героических потомков. Внук Каминского, Юрий Штерн, почти через 50 лет после написания Иосифом Бенционовичем меморандума о положении советских евреев, составил подобный документ и пытался переправить его на Запад. Ему, ученому-экономисту, еврейскому активисту и внуку сиониста, было велено немедленно покинуть СССР. Мечта Иосифа Каминского осуществилась – его внук репатриировался в Израиль. Но Юрий Штерн пошел еще дальше – он стал депутатом израильского парламента, Кнессета.

 
Krasnii_www.jpg

Пинхас Красный

1881 - 1941

В 1927 году в Государственном издательстве Украины вышла книга «Трагедия украинского еврейства». Уникальна эта книга не только тем, что ее автором был бывший министр Украинской Народной Республики, но и откровенным предисловием.

 

«Автор нижеприведенных статей-воспоминаний …признал Советскую власть и возвратился на Украину. Но от этого он не перестал быть националистом и мелким буржуа», – издатель сразу же напоминает советскому читателю, что автор «Трагедии украинского еврейства», хоть и критикует политику петлюровцев в отношении евреев, но сам является буржуазным еврейским националистом, тайным сторонником независимой Украины.

 

Автором нашумевшего издания был Пинхас (иногда – Пинхус или Пинхос) Абрамович Красный. Он родился в 1881 году в селе Софиевка Каневского уезда Киевской губернии. Отец его владел керосиновым складом в Казатине. 

 

Во время Первой русской революции Пинхас Красный вступил в Казатине в еврейскую социалистическую партию «Бунд». В 1906 году, как подающий надежды активист, он переехал в Одессу, где до 1907 года состоял членом местного комитета «Бунда». Скрываясь от преследования властей, молодой человек вынужден был переехать в Бердичев.

 

В 1908 году в Бердичеве на след Красного вышла полиция. Он был арестован за хранение антиправительственных прокламаций и осужден на четыре месяца тюремного заключения. После отсидки Пинхас Абрамович вернулся в Казатин, где до 1917 года тихо жил у родителей, занимаясь самообразованием. Никакой политической деятельностью в этот период Красный не занимался.

 

После победы Февральской революции Красный с головой ушел в общественную деятельность. Как убежденный сторонник еврейского социалистического движения и известный в уезде человек, Красный был выбран гласным Бердичевского уездного и Киевского губернского земств, впоследствии стал заместителем председателя Бердичевской уездной земской управы. На этих должностях Пинхас Красный активно занимался организацией различных кооперативов, открытием еврейских школ и помощью еврейскому населению, пострадавшему во время войны.

 

Когда украинская Центральная рада, исполнявшая функции высшего законодательного органа Украины, в июне 1917 года в своем Первом универсале (политико-правовом акте) пообещала меньшинствам полное равноправие, Пинхас Красный жил в Бердичеве, где возглавлял еврейский общественный совет. Откликнувшись на призыв украинцев, Красный стал страстно пропагандировать идею «еврейского автономизма». Критически относясь к сионизму, автономисты считали, что евреи могут добиться полного равноправия в том месте, где живут, а их интересы будут представлять соответствующие национальные советы и демократически избранные представители. Совместно с активистами таких еврейских партий как «Бунд», «Поалей-Цион» и «Фарейникте», Пинхас Красный, входивший в центральный комитет «Идише фолькс-партей» («Еврейской народной партии»), начал деятельную агитацию за национально-персональную автономию еврейского населения. 

 

В то время представителей как сионистских, так и левых еврейских партий привлекала не только идея автономии еврейской общины, но и автономии всей Украины. Немало тому способствовала организация первого в своем роде министерства еврейского меньшинства – «вице-секретариата по еврейским делам» при Центральной раде, – которое возглавил представитель партии «Фарейникте» Моисей Зильберфарб. 

 

Когда в октябре 1917 года власть в Петрограде захватили большевики, дело с признанием национально-персональной автономии еврейского населения Украины пошло быстрее. Рассчитывая на лояльность еврейских партий и организаций, украинская Центральная рада закрепила ее особым законом. Каждый еврей мог, независимо от того, в какой части Украины он проживал, зарегистрироваться в качестве национального представителя и принимать участие в избрании национальных законодательных учреждений.

 

Однако не все еврейские организации поддержали идею независимости Украины, провозглашенной в январе 1918 года. В их числе – «Бунд». Одной из причин стало то, что молодая украинская власть была не в состоянии противодействовать начавшейся волне еврейских погромов. После бурных событий, связанных со сменой про-немецкого режима гетмана Скоропадского и переходом власти в руки лидера Директории УНР Симона Петлюры значительная часть еврейского населения окончательно отвернулась от украинского правительства. Особенно антипетлюровские настроения усилились после бердичевского и житомирского погромов в январе 1919 года, унесших жизни не менее 300 человек. 

 

В феврале 1919 года правительство Директории размещалось в Виннице. Приехав туда в составе делегации бердичевской и житомирской еврейских общин, Пинхас Красный убедился в том, что правительство Петлюры проявляет полную беспомощность и даже нежелание бороться с погромщиками. Особенно характерным был случай, когда Красный на винницком вокзале наблюдал за двумя гайдамаками, которые с упоением рассказывали столпившимся на перроне украинским военнослужащим об учиненной ими 15 февраля 1919 года проскуровской резне. Через сутки после провала большевистского восстания командир Запорожской казачьей бригады войск УНР Иван Семесенко устроил в Проскурове страшный погром, обвинив еврейское население в поддержке большевиков. В толпе слушателей Пинхас Абрамович увидел самого министра юстиции УНР Андрея Левицкого, к которому тотчас же подошел и потребовал немедленно арестовать военных преступников. Левицкий, не моргнув и глазом, начал говорить Красному что-то о юрисдикции военных властей и его бессилии что-либо предпринять. Пока суд да дело, погромщики, почуяв неладное, затерялись в толпе и скрылись.

 

Еврейская делегация, приехавшая к Петлюре в Винницу, была удовлетворена информацией об аресте атамана Александра Палиенко, устроившего погром в Житомире. Однако каково было удивление Красного и других делегатов, когда через два дня после объявления об аресте Палиенко они увидели его в кабинете у министра по еврейским делам Аврома Ревуцкого. Пинхас Красный и его компаньоны пытались на этой встрече повлиять при посредничестве Ревуцкого на атаманов, известных своим враждебным отношением к еврейскому населению. Но на совесть атаманов, обвинявших скопом всех евреев в поддержке большевизма, повлиять так и не удалось.

 

Протестуя против бездействия Директории и лично Петлюры, Авром Ревуцкий вышел в отставку и уехал в Палестину. Лишь в апреле 1919 года Петлюра публично выступил против погромов.

 

Перед еврейским населением остро встал вопрос о представительстве. Чтобы как-то противодействовать антисемитской вакханалии, Пинхас Красный после совещания с рядом еврейских общественных деятелей решил возглавить еврейское министерство. От блока европейских партий, в который объединились все, от «Бунда» до сионистов, Красный вошел в правительство Петлюры и стал 4-м министром по еврейским делам в Раде народных министров УНР.

 

12 апреля 1919 года новоиспеченный министр Красный обратился ко всем еврейским общественным организациям. В телеграмме, которую он отправил из Ровно, было сказано, что правительство, командование и трудовой конгресс Украинской Народной Республики предпринимают решительные действия против погромщиков и всех, кто ведет антиеврейскую агитацию. Правительство УНР брало на себя обязательства предать всех виновных в погромах военному суду. Антиеврейские выступления, цель которых состояла в том, чтобы выставить перед всем миром украинский народ дикарями, еще не доросшими до собственного государства, назывались «черносотенных рук делом».

 

В конце телеграммы Пинхас Красный призывал еврейское население «…и далее всеми силами помогать украинскому народу в его героической борьбе, чтобы объединенными силами спасти Украинскую Народную Республику, одинаково дорогую как украинскому, так и еврейскому народам». 

 

15 июня 1919 года Рада народных министров Украины, заслушав доклад Красного о распространении погромной литературы, поручила министру внутренних дел и военному министру принять меры к обеспечению спокойствия. На следующий день было решено пересмотреть законы, карающие за погромную агитацию и организацию погромов, с тем чтобы ужесточить наказания за эти преступления. Министрам внутренних дел, военному, юстиции, прессы и информации было поручено разработать государственный план борьбы с погромной агитацией и немедленно провести его в жизнь. Пинхасу Красному было предоставлено право назначать специальных представителей при инспекторах войсковых частей украинской армии.

 

В сентябре 1919 года министр еврейских дел УНР попытался осуществить идею национально-персональной автономии еврейского населения, внеся на рассмотрение Рады законопроект о назначении выборов в Еврейский общественный совет.

 

Несмотря на старания Красного, все его начинания фактически остались на бумаге, а вскоре и вовсе перестали быть актуальными. К началу декабря 1919 года армия УНР прекратила свое существование, а ее командование во главе с Симоном Петлюрой было интернировано поляками.

 

26 декабря 1919 года секретно-оперативный подотдел при Бердичевском управлении ревкома доносил в Реввоенсовет 12-й Армии большевиков, что 20 декабря «бывший петлюровский министр» Пинхас Красный был задержан. Арест прошел вполне мирно. Заведующий бердичевской агентурой Гальский узнал о приезде Красного и помощника министра торговли УНР, бундовца Григория Солодаря, и установил наблюдение за квартирой местного врача. 

 

Нагрянув ночью, чекисты обнаружили бывших министров спящими. Возмущенный Пинхас заявил, что украинское правительство было распущено, и они добровольно приехали с Солодарем в город для переговоров с большевиками. Во время обыска Красный попытался незаметно выбросить фальшивый паспорт на вымышленную фамилию «Белый». Бывший министр пояснил чекистам, что фальшивые документы нужны были ему для перехода деникинских позиций. Вскоре арестованных отправили под конвоем в местную тюрьму.

 

После бердичевской тюрьмы «петлюровцев» доставили в Нежин. Там 11 января 1920 года следователь Особого отдела 12-й Армии РККА вынес постановление о том, что никаких преступных действий против советской власти арестованные не совершали. «Служба у Петлюры не носила характера политического с отрицательным значением для советской власти», – так и написано в документе.

 

На освобождение Красного повлияли положительные характеристики, полученные им от ряда советских работников, которым он выдавал охранные письма, пока работал в петлюровском правительстве. Этим он спас жизнь многим евреям-коммунистам и членам их семей. Один из местных жителей, Марк Миронович Бланк, писал в ревком, что знал Пинхаса Красного как честного общественного деятеля, «много поработавшего для предотвращения погромов на Украине» и спасавшего советских работников от рук петлюровской жандармерии. Представители бердичевского трудового общества «Дружба» свидетельствовали, что Красный вступил в украинское министерство исключительно ради спасения еврейского населения, над которым нависла серьезная опасность. 

 

Красному, отпущенному за недоказанностью преступлений, позволили получить проходной документ и ехать по месту жительства – в Бердичев. Но сторонником большевиков Красный не стал и снова вошел в правительство УНР, поддержанное поляками. В этот период Красный, помимо деятельности по защите прав еврейского населения, входил также в состав комиссий по выработке конституции УНР и подготовке Закона «О временном верховном правлении и порядке законодательства в Украинской Народной Республике».

 

В конце 1920 года, после окончательного разгрома украинских формирований, вместе с правительством УНР Пинхас Красный эмигрировал в Польшу, где продолжил занимать должность министра по еврейским делам. Сначала вместе со всем составом петлюровского правительства Красный поселился в Тарнове, где занимался вопросами территориально-персональной автономии еврейского населения Украины. В октябре 1921 года правительство в изгнании ассигновало министерству еврейских дел немаленькую сумму в 300 тысяч марок, но из-за ряда внутриправительственных противоречий и политической изоляции правительства в изгнании Пинхас Красный подал в отставку.

 

В конце 1921 года уже бывший министр переехал во Львов и занялся там литературной и журналистской деятельностью, совершенно отойдя от петлюровского лагеря. С конца 1923 года Пинхас Абрамович начал выступать в прессе с политическими статьями, направленными против польских властей.

 

За критику бывший украинский министр в 1925 году был арестован в Варшаве дефензивой (польской контрразведкой, выполнявшей функции политической полиции). Просидев два месяца в польской тюрьме, Красный был выслан в СССР. 

 

Ходатайство на въезд в Советский Союз Красный подал уже будучи в застенках по «настоянию» польской стороны. По всей видимости, решение о его высылке было принято на самом верху по договоренности с правительством СССР. После приезда в Харьков Красный, понимая, во что ему встанет выражение собственной позиции у большевиков, больше политикой не занимался. Он устроился сначала в «Общество землеустройства еврейских трудящихся» (ОЗЕТ), затем – в «Укржилсоюз». В ряды ВКП(б) не вступал.

 

В 1927 году Пинхас Абрамович напечатал ряд статей, в том числе в зарубежной прессе. Они были посвящены судебному процессу против еврейского поэта, анархиста Самуила Шварцбурда, застрелившего 25 мая 1926 года на углу бульвара Сен-Мишель и улицы Расина в Париже Симона Петлюру.

 

В книге «Трагедия украинского еврейства», написанной на базе этих статей, Красный на своей роли в деятельности УНР особо не останавливался, однако Петлюру и его соратников подверг беспощадной критике. Пинхас Абрамович вспоминал, что во время его беседы с полковником французского генерального штаба Фрейденбергом, проходившей в марте 1919 года в Одессе, представитель Антанты говорил ему совершенно прямо: «Сам Петлюра – погромщик, а войска его – это сплошные погромные банды». 

 

По словам Красного, когда в январе 1925 года его в Варшаве арестовали польские власти, у него был изъят большой архив документов о преступлениях петлюровских войск против еврейского населения.

 

Вердикт в книге Красного был резким: «Мы не знаем ни одного случая на протяжении 1918–1920 погромных годов, когда суд, действовавший громким именем “Украинской Народной Республики”, покарал одного хотя бы погромщика».

 

Прекрасно понимая, что из себя представлял людоедский коммунистический режим, Пинхас Красный, тем не менее, не готов был закрывать глаза и на злодеяния сторонников независимой Украины. Еврейские погромы он считал подножкой и дискредитацией самой идеи независимости: «На крови и костях одного народа никогда не произойдет возрождение другого… ”атаманы” клевещут на украинский народ, который никогда не уполномочивал никаких погромщиков выступать от его имени…»

 

Арест бывшего петлюровского министра был лишь вопросом времени. 28 февраля 1938 года сотрудники 4-го отдела УГБ НКВД арестовали Пинхаса Красного в его квартире на улице Лермонтовской в Харькове. Красного водворили в тюрьму по подозрению в совершении преступлений по статьям 54-8 («терроризм») и 54-11 («всякое участие в контрреволюционной организации») УК УССР.

 

В протоколе допроса, состоявшегося 1 апреля 1938 года, было записано, что Красный, как лютый антисоветчик и националист, к 1924-му году совсем разочаровался в возможности иностранной интервенции и вернулся в Украину, чтобы изнутри вести подпольную борьбу с большевиками. 

 

Возращение Красного, согласно материалам дела, выглядело совершенно захватывающе. После личной беседы с Юзефом Пилсудским в его имении бывший министр УНР пообещал руководителю Польши поднять восстание против большевиков. Пилсудский, в свою очередь, дал слово, что, как только начнется антибольшевистское восстание, Польша немедленно поможет украинцам. Согласно записям чекистов, именно Пилсудскому принадлежала идея инсценировать арест Красного по политическим мотивам, чтобы тот смог ходатайствовать перед советскими властями о репатриации.

 

В этой захватывающей истории, сочиненной следователями НКВД, участвовали и другие «враги народа»: оставшийся на Западе советский дипломат Григорий Беседовский, работавший в 1924 году в Варшаве советником советского полпредства, а также его помощник, Михаил Аркадьев, впоследствии – первый директор МХАТ СССР имени Горького. На месте связным с дефензивой был назначен Максимович, заместитель уполномоченного Народного комиссариата иностранных дел Украинской ССР, который по прибытии Пинхаса Красного в Харьков, дескать, рассказал ему о действующей на месте украинской националистической организации.

 

Чекисты заставили Красного подписаться под показаниями, в которых он «признавался» в том, что систематически передавал шпионские сведения Иосифу Розену, руководителю российского отделения «Джойнта», связанному с британской разведкой. В ОЗЕТе, куда попал на службу Красный сразу после приезда из Польши, работало большое количество людей, когда-то состоявших в еврейских движениях. Состряпать заговор на базе этой организации не составляло следователям особого труда. Подельниками Красного были названы арестованный 27 марта 1938 года заместитель директора «Агро-Джойнта» Самуил Любарский, а также сотрудники украинского ОЗЕТа Николаевский, Сударский, Кипер и некоторые другие. Связь, дескать, Красный поддерживал и с неким «Центром объединенной сионистской организации», в который входили московские сотрудники ОЗЕТа Абрам Мережин и Юлий Гольде.

 

Обвинения в деле Пинхаса Красного удивляют своей абсурдностью даже для того времени. Чтобы как-то связать украинских и еврейских националистов, чекисты придумали недостающее звено: мол, члены ОЗЕТа-неевреи Христюк, Шраг и Порайко были специально внедрены в правление организации как связные украинского подполья.

 

Энкавэдэшниками начальником УНКВД по Харьковской области капитаном Телешевым и начальником 4 отдела УГБ лейтенантом Петровым была обнаружена связь сиониста и петлюровца Красного и с меньшевистским подпольем (куда же без него!) во главе с сотрудниками «Укржилсоюза» Гамзе, Cибиряком и Кричевским.

 

В качестве идеологической диверсии в деле фигурировала и работа Красного в должности редактора харьковского журнала «Еврейский мир», куда он «протаскивал националистическую и антисоветскую контрабанду».

 

К концу следствия чекисты добились от измученного пытками человека и «признания» по главной статье – «терроризм». «В 1936 году я лично создал террористическую группу в составе Кальницкого, Рабиновича и Ферм-Шляпошникова», – «признавался» в содеянном Красный, рассказывая истории одна невероятнее другой. Боевые группы сионистов, связанные с «недобитыми петлюровцами», дескать, формировались в еврейских колониях Херсонщины и Днепропетровщины.

 

9–11 мая 1939 года военный трибунал Киевского особого военного округа в закрытом судебном заседании рассмотрел дело Красного. В приговоре указывалось, что, проживая за границей, до 1925 года он проводил открытую антисоветскую и националистическую деятельность и только после потери перспектив оккупации Украины при помощи иностранных государств, «под флагом разоружения», возвратился в Советскую Украину.

 

Суд объявил, что Красный во время своей деятельности в ОЗЕТе проводил националистическую работу и был связан с антисоветским еврейским подпольем на Украине, которое боролось за свержение советской власти и восстановление капитализма. Пинхаса Абрамовича приговорили к 10 годам лагерей, с поражением в политических правах на пять лет и конфискацией принадлежащего ему имущества. Это несмотря на отказ Красного от предварительных показаний и заявление в суде о пытках сотрудниками УНКВД по Харьковской области.

 

Но в лагерь Красный отправлен не был. Дело было сфальсифицировано настолько топорно, что Военной коллегии Верховного суда ничего иного не оставалось, как отменить приговор, а дело передать на доследование.

 

Уже в рамках нового расследования, 28 августа 1939 года, Пинхас Красный категорически отрицал свою причастность к националистической деятельности после возвращения в Советскую Украину. Содержание протоколов этого нового следствия ничего общего не имело с теми показаниями, которые он давал раньше. Но конца следствия Пинхас Абрамович так и не дождался. Из-за перенесенных издевательств его психика надломилась. C 8 октября 1939 года бывший украинский министр находился на излечении в Киевской психиатрической больнице имени Павлова. 21 ноября 1939 года уголовное дело против Красного было приостановлено из-за его болезни.

 

В начале февраля 1941 года чекисты рассматривали дело заместителя министра иностранных дел УНР Сергея Бачинского. Следствие считало, что Бачинский и Пинхас Красный вместе ездили весной 1919 года в Одессу договариваться с представителями Антанты о вооруженной помощи УНР в борьбе против большевиков. 

 

Красного собирались допросить по этому делу, но по результатам судебно-психиатрической экспертизы, проходившей 1 марта 1941 года, комиссия признала его душевнобольным. Бывшему еврейскому общественному деятелю и литератору поставили диагноз – пресениальный психоз. Не выдержав железных тисков советского следствия, Пинхас Абрамович погрузился в глубокую депрессию и бред. Ему казалось, что в больнице ему привили сифилис и травят различными ядами. Проводя весь день в койке, он ни с кем не общался, но активно сопротивлялся медперсоналу во время сдачи анализов. Сотрудники НКВД больше к нему не приходили. 

 

После того как 19 сентября 1941 года Киев был оккупирован, немецкая администрация начала активно проводить политику тотального уничтожения евреев. Однажды палачи ворвались и в больницу имени Павлова, находящуюся прямо у Бабьего Яра. Вместе с другими 311-ю душевнобольными-евреями Пинхас Красный в октябре 1941 года был расстрелян.

 

Пинхас Красный взял на себя смелость защищать еврейское население в один из самых страшных периодов его истории. Поддерживая идею независимой Украины и понимая тупиковость пути к большевистской утопии, Красный был вынужден сотрудничать с силами, дискредитировавшими себя своим отношением к еврейскому населению. Ему все время приходилось выбирать из плохих вариантов, но своим идеалам он был верен до конца. Кто спасет одну жизнь – спасет весь мир. Министр по еврейским делам спас когда-то многих. Но самого его некому было спасти ни от сталинских, ни от гитлеровских палачей.

 
1_Kuzkovskiy_www.jpg

Иосиф Кузьковский

1902 - 1970

Израиль, 8 сентября 1969 года. Группа репатриантов из Советского Союза собрала пресс-конференцию, где присутствуют журналисты ведущих изданий. Эти люди требуют от Министерства иностранных дел Израиля решительных действий по защите советского еврейства. Самое главное – добиться от Брежнева разрешения на Алию из СССР.

 

В числе участников пресс-конференции выделялся Иосиф Кузьковский – статный пожилой человек, недавно приехавший в Израиль из Риги. В советской Латвии он был известным живописцем, перед ним распахивались любые бюрократические двери. Однако внешнему комфорту и карьере он предпочел свободу – как и подобает истинному художнику. 

 

Родился Иосиф Вениаминович Кузьковский в 1902 году в белорусском Могилеве. Его мать умерла, когда он был совсем маленьким. Отец, печник Биньомин Кузьковский, вскоре женился во второй раз. Мачеха приемного сына невзлюбила и била смертным боем. После очередной экзекуции розгами Иосиф только и слышал: «Ни слова отцу – не то убью!» Ребенок действительно верил, что злая женщина отправит его на тот свет, поэтому все время молчал. Молчал и глава семейства, безропотно подчинившийся воле своей властной супруги.

 

Вместе с мачехой в семью вошли и две ее дочери от первого брака: Сара и Соня – точные копии своей родительницы, не дававшие мальчику спуску. Была у Кузьковского и родная сестра, которая не захотела терпеть побои и издевательства. Однажды, никому ничего не сказав, она навсегда исчезла из дома. Иосиф Вениаминович искал ее везде – но от сестры не было ни слуху ни духу. Всю жизнь он считал ее погибшей.

 

Когда Кузьковскому было 5 лет, его отдали в еврейскую школу – хедер. Тогда семья жила в украинском Конотопе. Учитель школы по фамилии Фрадкин был первым добрым человеком, которого Иосиф встретил в жизни. Хедер заменил мальчику ненавистный отчий дом.

 

Фрадкин был убежденным сионистом. Он переписывался со своими друзьями в Палестине, получал от них журналы, книги и мечтал уехать туда. Иосифу он очень увлеченно рассказывал о движении сионистов, о Герцле, Нордау, о Базельском конгрессе, о возрождении иврита. Фрадкин дарил Иосифу интересные книжки, карандаши, тетради, и, явно понимая, в какой атмосфере растет ребенок, с завидным постоянством носил Кузьковскому вкусные булочки, каких в доме мачехи ему не полагалось. и, явно понимая, в какой атмосфере растет ребенок, с завидным постоянством носил Кузьковскому вкусные булочки, каких в доме мачехи ему не полагалось.

 

Как-то, получив от Фрадкина свою первую в жизни тетрадь для рисования, Иосиф с жадностью набросился на нее и тотчас же всю изрисовал. Учитель похвалил рисунки. В следующий раз он подарил Иосифу альбом. Как только мачеха увидела рисунки, ее охватило бешенство. Женщина немедленно вырвала альбом из рук мальчика, швырнула своей дочери Соне и приказала всегда и всюду рвать альбомы сводного брата. С тех пор они больше не называли Иосифа по имени, а исключительно по кличке – Худож.

 

Мальчик действительно соответствовал этому прозвищу. Рисовал углем, карандашом и мелом везде, где его творения не могли найти Соня или ее мама. Иногда сводной сестре удавалось отыскать укромное место, где он рисовал, и стереть тряпкой рисунок. Но Иосиф не отчаивался, а с удвоенной энергией рисовал по новой, с каждым днем улучшая свои навыки.

 

Когда добрый учитель Фрадкин скончался, мальчик к хедеру совершенно охладел. Пришлось наниматься на работу – зазывалой в лавку тканей. Стоя на тротуаре у лавки, Иосиф цеплялся к приехавшим в местечко крестьянам: «Зайдите, дяденька! Зайдите!» Проработал он там недолго. Хозяева задевали куда-то большой кусок сукна и не постеснялись обвинить в краже мальчика. За обвинением сразу же последовали побои. Больше на эту работу Иосиф не ходил.

 

Затем была череда разнообразных занятий. И вот, свершилось долгожданное – Иосиф превратил свое увлечение в профессию. Хозяин живописной мастерской вывесок Хаскин взял его учеником. Как только Иосиф переступил порог мастерской, его первой мыслью было: если есть где-нибудь рай на земле – это здесь!

 

Иосиф был готов дневать и ночевать в этом царстве красок, кистей и полотен. В обеденный перерыв и после работы мальчик задерживался в мастерской и рисовал портреты знакомых и прохожих, делал наброски и зарисовки. Хозяин был не против. Вскоре он доверил подростку покраску вывесок и написание на них рекламных текстов. Иосиф стал получать жалование и шел домой в своей запачканной краской одежде невероятно гордый.

 

Но проработать в мастерской Хаскина Иосиф недолго. Разразилась Первая мировая война, и хозяин ушел в армию. Чтобы хоть как-то заработать, он вынужден был ходить с мануфактурой по деревням. Однако зарабатывал там в основном не продажей ниток и лент, а своими рисунками. 

 

Однажды ранней весной Иосиф очень удачно сходил по селам. Выменяв у крестьян несколько мешков картошки, кур, муку, яйца, он в хорошем настроении ехал домой. Как вдруг, проезжая по слабому льду, парень очутился вместе с подводой в воде. Продукты упали в реку, а Иосиф, предчувствуя встречу с мачехой, решил больше домой не возвращаться. Взял билеты на киевский поезд – и был таков!

 

В Киеве работа не заставила себя долго ждать. Увидев на одной из улиц бригаду маляров, красящих дом, Иосиф попросился в помощники и сразу же был принят. Эта работа чуть не стала для беглеца последней в его жизни. Поскользнувшись на краске, Кузьковский упал с крыши. Очнулся весь перебинтованный, уже в больнице, где доктор сразу же ободрил: сначала думали ампутировать горе-маляру руку, но потом решили рискнуть. Страшный порез зажил. 

 

Немного подлечившись, Иосиф снова пошел искать в Киеве работу. Устроился на железную дорогу, где занимался покраской сигнальных столбов, различных знаков и вывесок. Каждый день ему приходилось путешествовать на дальние расстояния, передвигаясь на проходящих поездах. 

 

В феврале 1917 года в России начались революционные будни. Приняв пропаганду большевиков за чистую монету, Иосиф Кузьковский записался добровольцем в Красную армию. Наконец-то евреи получат в России равные с людьми других национальностей права, а простые работники заживут достойно! Но, воюя против врагов революции, парень вскоре убедился, что многие товарищи-большевики недолюбливали евреев. Наступил момент, когда Иосиф уже не понимал, что вероятнее: получить ли пулю от белых, или же от своих, красных, что было куда обиднее. Вдруг у командира части созрела идея – заслать «революционного художника» товарища Кузьковского в тыл к врагу, в Галицию. Перспектива стать большевистским шпионом на польской территории Кузьковскому не понравилась, поэтому он решил бежать или в Киев, или к маминому брату – в Витебск.

 

По дороге в тыл дезертира поймали красноармейцы из его же полка. Но знакомый солдат, который привел Иосифа к оврагу на расстрел, юного художника, нарисовавшего для части кучу плакатов и транспарантов, пожалел. Пальнул два раза в воздух и приказал бежать прочь что есть сил.

 

Иосиф продолжил свой путь в Беларусь. Двигался на север проселочными дорогами, скрываясь и от белых, и от красных, и от петлюровцев. В пути он успел и переболеть тифом, и влюбиться в очаровательную польскую медсестру, выхаживавшую его от тифа в лазарете. Насмотрелся в дороге всякого. Однажды, зайдя в дом, стоявший в стороне от местечка, обнаружил там растерзанную еврейскую семью. 

 

Добравшись до Витебска, где жил дядя по матери, Иосиф заявил о пропаже документов и выправил себе новые. Из-за перенесенного тифа снова мобилизован он не был, благоразумно скрыв, что уже воевал на стороне советской власти. Пробыв у дяди совсем недолго, он снова оказался в Киеве.

 

Сначала молодой человек нашел себе в городе место в живописной мастерской Аша, затем – в бывшем кинотеатре Антона Шанцера на Крещатике, где долго занимался изготовлением для кинотеатра афиш и плакатов.

 

В 1926 году Иосиф женился на своей возлюбленной – Ольге. Паре удалось даже сыграть традиционную еврейскую свадьбу: с раввином, хупой, клезмерской музыкой. Но наслаждался счастливой семейной жизнью он недолго. Постоянно пытаясь заработать, молодой художник взялся рисовать портреты киевского военкома и его любовницы. Заказчики были настолько невыносимы, что Иосиф, написав портрет женщины, в продолжении работы военкому отказал. Тот, с угрозой в голосе, пообещал Кузьковскому это припомнить. Вскоре Иосифа посадили в тюрьму за дезертирство и уклонение от службы. Отсидел, правда, «всего лишь» год и два месяца. Срок скостили благодаря постоянной работе над портретной галереей тюремного начальства и его родни.

 

После отсидки, в 1927 году, Кузьковский наконец-то начал учиться в Киевском художественном институте. Потратил кучу времени и усилий на подготовку и поступление, и все же добился своего. Всё шло хорошо, пока в учебном заведении не началась «охота на ведьм». Искали «правую» и «левую» оппозиции. Человек, отсидевший за дезертирство, мог попасть в жернова без особых на то усилий. C предпоследнего курса Кузьковский ушел сам. Вскоре правильность такого решения подтвердили многочисленные аресты, прокатившиеся по институту.

2_Kuzkovskiy_www.jpg

В 1929 году Иосиф Вениаминович начал работать с Киевской кинофабрикой, где познакомился с легендарным Довженко. Сотрудничество было более чем плодотворным. Работая над кинодекорациями и плакатами, Иосиф Вениаминович сложился как признанный специалист в своей области. Он стал автором известных всем советским кинолюбителям плакатов для таких кинокартин как «На берегах Ровуми», «Сын Зорро» (оба –1928), «Кнут надсмотрщика» (1930), «Хабарда!» (1931).

 

В конце 1930-х относительной свободе творчества пришел конец. В кинематографе настало время совершенно бездарных идеологизированных фильмов, для рекламы которых приходилось рисовать не менее фальшивые плакаты. 

 

И тут в жизни художника произошел удивительный случай. В 1938 году, в поезде, Иосиф Вениаминович познакомился с евреем, агрономом еврейского колхоза на Херсонщине. Евреи на земле – эта мысль невероятно захватила художника. Приехав в гости к еврейским крестьянам, Кузьковский удивился еще больше. Крепкие и загорелые евреи побеждают в спортивных состязаниях команду донских казаков! Те привезли в подарок еврейским колхозникам папахи и шаровары, которые местные сразу же и примерили. Так у Кузьковского появились первые известные живописные полотна – «Встреча с еврейским агрономом еврейского колхоза» и «Соревнование в колхозе».

 

В 1941 году эти картины, а также многие другие, созданные к этому времени, были выставлены в Киевском доме художников на персональной выставке автора. Все они сгорели во время пожара в самом начале Великой Отечественной войны.

 

Когда разразилась война с нацистами, Иосиф Вениаминович ринулся в военкомат – хотел добровольцем идти на войну. Бывшему дезертиру сообщили, что вызовут, когда тот понадобится. Так и не дождавшись вызова, Иосиф Вениаминович с женой эвакуировался на восток. Доехали до Махачкалы, затем – в Ташкент. 

 

В Узбекистане известному художнику предложили любой город на выбор. Он пал на Маргелан – далекий от столицы городок, но с невероятно поэтическим названием. Оказалось, что, кроме названия, ничего поэтического в городе не было. В этом страшном месте медленно умирали высланные туда ингуши.

 

Иосиф Вениаминович стал работать в «Окнах ТАСС» Маргелана. В его творениях нашла отражение героическая борьба жителей СССР с гитлеровскими полчищами. Потом был переезд в Фергану и работа над узбекской серией картин: «Радостное известие», «В чайхане», «Пение с тарелками», «Нищие», «Шахимардан».

 

Иосиф Вениаминович, тяжело переживавший трагедию еврейского народа, написал в Узбекистане и такие полотна, как «Акция», «Не стреляйте!», «Расстрел», «Куда вы меня ведете?»; начал трудиться над эскизом картины, изображающей массовое уничтожение немцами евреев.

 

В конце войны встал вопрос о возвращении. В Киев Кузьковские ехать не хотели – ходить по городу, где погибли их знакомые и близкие, было выше их сил. Своей «европейскостью» привлекла Рига, о чем Иосиф Вениаминович и сообщил по приезду секретарю Латвийского союза художников. Тот изменился в лице и потом долго пытался выслать неосторожного Кузьковского в Лиепаю. В Риге настроения после войны были не только антисемитскими, но и отчетливо антиеврейскими. Однажды в транспорте Ольга Давидовна, жена Иосифа Вениаминовича, услышала: «Подумать только! Надеялись, что наконец-то избавились от них, а они опять понаехали!»

 

В Риге, ради куска хлеба, Иосиф Вениаминович по-прежнему писал в духе социалистического реализма советских героев и тружеников. Также он плотно занимался иллюстрацией произведений Толстого, Лермонтова, Николая Островского, Бориса Полевого, Эммануила Казакевича и многих других. А в свободное от работы время продолжал создавать свое грандиозное полотно об уничтожении еврейской общины, начатое в эвакуации. Решив сделать аллюзию на библейскую историю разрушения Иерусалимского храма, назвал картину: «Если я это забуду…» – как в Псалмах царя Давида: «Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня, десница моя». 

 

Когда пришла пора показать картину высокой комиссии из Москвы, приехавшей в Ригу осматривать достижения латвийских художников, разразился скандал. Комиссия негодовала, Кузьковского окрестили еврейским буржуазным националистом. Разрядило обстановку только выступление народного художника Латвийской ССР Карлиса Миесника, которому потом здорово влетело за защиту «еврейского националиста». Картину удалось отстоять чудом и не сразу. Однако название, как и стоило ожидать, цензура не пропустила. Новое – «Бабий Яр» – также вскоре признали национально-еврейским, поэтому позволили назвать лишь совсем нейтрально: «В последний путь».

 

Кузьковского очень тяготила профанация творчества. Хотя написание портретов вождей позволяло поддерживать материальную стабильность и, что было не менее важным, являлось своеобразной охранной грамотой от излишнего внимания чекистов, все же у художника случались срывы. Однажды он, за пару дней до сдачи очередного «Ленина», порвал картину в клочья. Жена еле уговорила быстро написать копию уничтоженной работы – если бы про это кто-то узнал, ехать им в Сибирь.

 

14 мая 1948 года была провозглашена независимость Израиля. Иосиф Вениаминович ликовал, хотя и не надеялся, что ему когда-то удастся уехать на родину предков. У него появилась идея: если не Израиль, то тогда хотя бы переедем в Биробиджан! Правда, в скором времени оттуда начали приходить обескураживающие известия. Ничего еврейского, по сути, в Биробиджане не было. Еврейская автономная область скорее напоминала резервацию. Добрые люди посоветовали Кузьковскому забыть об этой идее раз и навсегда.

 

По воспоминаниям активистки Алии Баси Житницкой, чей муж Марк был не только товарищем по цеху, но и земляком автора, многие молодые люди именно благодаря полотну «Бабий Яр» и другим работам Кузьковского вернулись в лоно своего народа.

 

19 апреля 1963 года Иосиф Кузьковский стал одним из организаторов митинга в Румбульском лесу. Митинг был посвящен 20-й годовщине восстания в Варшавском гетто. Известный рижский активист Иосиф Шнайдер сделал фотокопию «Бабьего Яра». Картина рижского художника стала центральным элементом обелиска, установленного на месте массового убийства рижских евреев.

 

Местные власти категорически не хотели увековечивать память жертв Холокоста. Но художник решил во что бы то ни стало бороться. Краски и кисти стали ему оружием в борьбе со стремлением Советов игнорировать историческую правду. Помимо того, что он творил на еврейскую тематику, Кузьковский все больше и больше погружался в общественную жизнь. Так, художник ходатайствовал перед латвийскими властями о возобновлении работы еврейской художественной самодеятельности, которую власти Латвийской ССР в свое время запретили.

 

В 1967 году Иосиф Вениаминович посетил посольство государства Израиль в Москве. Встреча с израильтянами и московскими сионистами – Тиной Бродецкой, Леней Липковским, Давидом Хавкиным – произвела на рижанина неизгладимое впечатление.

 

В апреле 1967 года состоялась его последняя персональная выставка в СССР, во Дворце культуры завода «ВЭФ». Художник решил рискнуть – вывесил ряд картин на еврейскую тематику: «В последний путь», «Мы будем жить», «Пылающее гетто». 

 

Затем была Шестидневная война Израиля против коалиции арабских государств. Кузьковские не отходили от радиоприемника, с тревогой слушая сводки новостей. Советские радиопередачи радостно намекали, что дни Израиля сочтены. Но вдруг произошло чудо – триумфальная победа еврейского государства! В честь этого невероятного события Иосиф Вениаминович написал свое легендарное полотно «Давид и Голиаф», на котором поверженный великан был изображен в виде араба, а маленький Давид очень походил на типичного местечкового еврея. В этот же период художником была подготовлена линогравюра «Транзистор» – намек на то, как рижские евреи ловили новости с Ближнего Востока. Была еще одна картина с близким Кузьковскому с детства образом – «Мачеха». Злая старуха в платке с крестами, делающая вид, что гладит ребенка в еврейском одеянии, другой рукой больно вцепилась в мальчика, удерживая его от побега.

 

Победа Израиля в Шестидневной войне вызвала у евреев Советского Союза чувство гордости за свой народ. Гостеприимный дом Иосифа Вениаминовича и его жены стал центром национальной еврейской жизни в Риге. Еврейские активисты приходили к Кузьковским по шабатам, на все основные еврейские праздники, на День независимости Израиля, нередко – просто забегали узнать свежие новости, переданные по «Коль Исраэль».

 

Отныне основные силы художник посвятил борьбе советского еврейства за свои права. При помощи рижских активистов Кузьковский размножал свои линогравюры на еврейскую тематику, которые расходились по всему Союзу.

 

После отъезда видных рижских сионистов в Израиль в 1968 году Иосифа и Ольгу Кузьковских в СССР больше ничего не держало. Весной 1969 года пара наконец-то получила вызов от Иосифа Шнайдера, а через несколько месяцев мытарств – долгожданное разрешение уехать в Израиль. В Риге власти художника не задерживали, сочтя за лучшее поскорее избавиться от смутьяна. На вокзале Кузьковских провожали сотни людей. Когда поезд отъезжал от перрона, над рижским вокзалом взлетела песня «Авейну Шолом Алейхем».

 

11 августа 1969 года Кузьковские прибыли в Эрец-Исраэль. Со своими друзьями-рижанами Иосиф Вениаминович посетил все основные памятники еврейской истории. Выполнял частные заказы, получил и предложение поработать плакатистом для общества помощи еврейству СССР «Маоз». 

 

По заказу Голды Елин, выдающейся израильской общественницы, Иосиф Кузьковский должен был нарисовать серию из пяти плакатов, иллюстрирующих борьбу советских евреев за право репатриации. Успел, правда, создать только один плакат – иллюстрацию фразы из Книги Исход – «Отпусти народ мой!» На нем изображено заграждение из колючей проволоки в форме серпа и молота и за ним – еврей, держащий на руках ребенка. На обратной стороне распространяемого обществом «Маоз» плаката публиковались имена узников Сиона. 

 

Известные израильские художники Аарон Гилади и Моше Бар-Неа энергично приступили к организации первой персональной выставки Иосифа Кузьковского в Израиле. Всё шло как нельзя лучше, но планы перечеркнула трагедия. В один из дней художник получил заказанные рамы к картинам и принялся их самостоятельно таскать по лестнице. Почувствовал недомогание, но дома не остался, а отправился вечером на мероприятие Объединения репатриантов из Латвии, посвященное трагедии в Румбульском лесу. Назавтра Иосифу Вениаминовичу стало хуже, он попал в больницу.

 

4 января 1970 года Иосифа Кузьковского не стало. Он умер в палате больницы «Шарон» от инфаркта. Персональная выставка открылась уже после его смерти, 21 февраля 1970 года, в Доме искусств в Тель-Авиве. В числе почетных гостей выставки были Голда Меир и председатель Кнессета Реувен Баркат.

 

Сегодня картина Иосифа Кузьковского «В последний путь» находится на постоянной экспозиции в израильском Кнессете. Его картины и плакаты можно увидеть в музеях России, Норвегии, Израиля, в частных коллекциях.

 

Дни Иосифа Вениаминовича в Израиле были не долги. В своем первом письме из Израиля Кузьковский восторженно писал: «…представьте себе, что я приложил свои шершавые руки к Стене Плача и погладил ее…» Художник поднялся к своему народу и остался с ним навеки.

 
1_Kugel_www.jpg

Виктор Кугель

1884 - 1938

Зимой 1905 года еврейская общественность Санкт-Петербурга бурлила. В первый год русской революции по Российской империи прокатилась волна кровавых погромов, но царские власти как будто были совсем не против расправы над еврейским населением. Еврейские студенты, возмущенные такой позицией Романовых, решили организовать митинг протеста в одном из больших столичных залов. Пришли все: от социал-демократов до бундовцев, от коммунистов до сионистов. Однако вскоре в зале начался настоящий бедлам, грозивший перерасти в драку. Марксисты сцепились с сионистами, не давая председателю митинга навести порядок. 

 

Остановить хаос вызвались трое. Один из них – будущий известный историк Макс Соловейчик, еще один – ставший впоследствии лидером сионистов-ревизионистов Владимир Жаботинский. Третий – друг Жаботинского, студент-юрист Санкт-Петербургского университета Виктор Кугель. 

 

Кугель и Соловейчик подхватили Жаботинского и посадили себе на плечи. Воспарив над аудиторией, будущий вождь ревизионизма грозно прокричал «Баста!» – и все тотчас же сели на свои места.

 

Неизвестно, что больше повлияло на присутствующих – авторитет Жаботинского? Или тот факт, что его соратник, Виктор Рафаилович Кугель, прозванный университетскими товарищами «Полтора жида» за свой исполинский рост, мог одним своим видом успокоить любого драчуна. 

 

К сожалению, роль этой во всех отношениях выдающейся личности в истории еврейского национального движения практически забыта, что мы сейчас попытаемся исправить.

 

Виктор Кугель родился 15 февраля 1884 года в белорусском Мозыре в семье казенного раввина Рафаила Михайловича Кугеля и домохозяйки Ханны Вигдоровны Рабинович. Виктор был сыном Рафаила Михайловича от второго брака. Помимо исполнения непосредственных обязанностей казенного раввина, его отец владел в городе небольшой типографией и преподавал древнееврейский язык. 

 

Учился Виктор не в родном Мозыре, а в сумской гимназии. После получения аттестата он переехал в Харьков, поступив там в университет на юриста. Молодого человека, как и многих его сверстников, захватывало тогда не только право и другие науки, но и революционная романтика. За участие в антиправительственных студенческих волнениях Виктора даже несколько раз арестовывала и высылала из города полиция. Но тяга к знаниям брала свое, и студент Кугель снова брался за учебу. 

 

В 1905 году, благодаря счастливой случайности, Виктор Рафаилович смог переехать на учебу в Санкт-Петербург. Перевестись в столичный университет еврею было непросто, но помог родной дядя, популярный журналист. Беря интервью у петербургского генерал-губернатора, дядя решил дерзнуть. Он попросил важного вельможу о личном одолжении – разрешении на перевод племянника в Санкт-Петербургский Императорский университет. Генерал-губернатор неожиданно дал добро.

 

В Петербурге студент-юрист еще сильнее увлекся политикой. Его сердце было обращено в сторону исторической родины еврейского народа – Эрец-Исраэль. Именно там, как говорили еврейские лидеры, можно было найти решение еврейского вопроса. Виктор Кугель с этой позицией был согласен и с головой ушел в сионистское движение.

 

21-27 ноября 1906 год Виктор Кугель был участником Третьего Всероссийского сионистского съезда в Гельсингфорсе (так назывался тогда современный Хельсинки), на котором русские сионисты сформулировали идею «синтетического сионизма» – совмещения поселенческой деятельности в Палестине и активной политической деятельности в России.

3_Kugel_www.jpg

В Санкт-Петербурге молодому человеку приходилось не только учиться, но и зарабатывать себе на хлеб. Благо в городе уже обосновались его единокровные братья Александр, Осип и Иона. Вместе с ними Виктор начал выпускать журналы, которые очень скоро приобрели популярность. В частности, в журнале «Театр и искусство» Виктор Рафаилович работал секретарем. Параллельно он заведовал издательствами журналов «Сатирикон» и «Синий журнал».

 

Активно участвуя в сионистском движении, Виктор Кугель занимался и выпуском произведений еврейских авторов. Например, в 1906 году отдельной брошюрой вышел рассказ Иосифа Перельмана (писавшего под псевдонимом Осип Дымов) о евреях, спрятавшихся в погребе во время еврейских погромов, рассказ так и называется «Погром». В том же году Кугель перевел и опубликовал драму Давида Пинского «Погромные дни», а также работу одного из лидеров Социалистической еврейской рабочей партии Аврома Розина «Еврейский вопрос в освещении К. Каутского и С. Н. Южакова». Вслед за этим в лито-типографии Вольпина он напечатал переведенную с немецкого брошюру Отто Краузе «Социализм и сионизм».

 

Постепенно дела Кугеля пошли в гору, его издательская работа приносила неплохой доход. В 1908 году он женился на Марии Абрамовне Шмулевич, своей землячке из Пинска, а спустя два года у молодой семьи появился первенец, которого назвали Рафаилом, в честь деда.

 

Частым гостем Кугелей был Жаботинский, который любил наведываться к Виктору Рафаиловичу и Марии Абрамовне вместе со своей женой, Анной Марковной, и сыном Эриком. Бывал у Кугеля и еще один закадычный друг – Иосиф Трумпельдор. В свое время он даже сватался к родной сестре Марии Абрамовны, Эде Шмулевич, но, правда, получил отказ из-за своего увечья, полученного на Русско-японской войне.

 

Когда разразилась Первая мировая война, Виктор Рафаилович в армию не попал – подвело очень плохое зрение. В 1918 году, когда в Петрограде стало совсем неспокойно, он вместе с женой и сыном Рафаилом уехал в Крым. В Балаклаве у Кугелей была дача. 

 

Рассчитывал эмигрировать в Палестину из Советской России, но не смог. Виктор Кугель остался в Крыму. С приходом туда большевиков начал работать в редакциях различных газет и в полиграфическом отделе Крымского совета народного хозяйства. В 1922 году его пригласили в Москву: создавалось Государственное издательство РСФСР, оно нуждалось в первоклассных специалистах. 

 

На протяжении 1920-30-х годов Виктор Кугель занимался издательской деятельностью. Последним местом его работы был Научно-издательский институт Большого советского атласа мира при ЦИК СССР, где он занимал должность консультанта по производственной части.

 

В июне 1931 года он выпустил книгу «Очерки издательского и полиграфического дела». Внезапно разразился нешуточный скандал. В газете «Бумажник и печатник» появилась сокрушительная рецензия, подписанная двумя неопознанными псевдонимами. По тональности ее стало очевидным, что советская власть старых специалистов взяла на карандаш и терпеть инакомыслие не собирается.

 

И действительно, политики Виктор Кугель никогда не оставлял. Поддерживая связь с Палестиной, Виктор Рафаилович был одним из тех, кто продолжал на территории Советского Союза пропагандировать строительство еврейского государства в Эрец-Исраэль. 

 

Примерно в 1930 году знакомый Кугеля, когда-то работавший вместе с ним в Госиздате, Марк Ефимович Бронштейн, предложил ему примкнуть к группе, именуемой «Альгемейн-сион». Виктор Кугель, не скрывавший своего отношения к сионизму, идею поддержал. Вскоре в их группу вошел и известный московский врач и не менее пламенный сионист Иосиф Каминский. Самое активное участие в организации принимал и некто Саша, мужчина лет тридцати пяти, член Сионистской трудовой партии. 

 

Собрания обычно проходили на квартире у Виктора Рафаиловича или у Иосифа Каминского. На встречах много говорили о Палестине, последних новостях из жизни еврейского ишува, зачитывали газету «Давар» и другие палестинские издания.

 

К советской власти отношение у участников группы было самым негативным. А как иначе, если в стране запрещали преподавать иврит, а людей, стремящихся уехать в Палестину, удерживали насильно. Идею создания в Стране Советов своего, социалистического в основе, аналога еврейской Палестины – Биробиджанской еврейской автономной области – московские сионисты не принимали. Всем было ясно, что евреев таким образом хотели отвлечь от решения своих проблем и стремились сослать в один из самых отдаленных уголков СССР.

 

В 1933 году, на одном из собраний, сионисты решили издавать бюллетень. До этого свой бюллетень распространял ЦК Сионистской трудовой партии, которую представлял в группе «Альгемейн-сион» Саша. Он и взял на себя всю организационно-техническую сторону издания.

 

Новый бюллетень было решено подписывать от имени «Объединенного мерказа сионистских организаций в СССР». Согласно общему решению, бюллетень должен был содержать исключительно палестинскую хронику. ЦК «Альгемейн-сион» собирался распространять среди евреев вести о строительстве еврейского очага в Палестине. Впоследствии в бюллетень начали помещать и статьи более общего характера. Также Кугель и товарищи делали ставку на появление сионистских групп и в других городах СССР.

 

С этого момента Виктор Кугель с товарищами фактически взяли на себя функции центрального органа сионистов всего Советского Союза, который должен был координировать сионистскую деятельность на местах, а также информировать ишув о положении еврейского населения в СССР. 

 

Вскоре, по поручению «мерказа», Виктор Кугель вышел на связь с директором корпорации «Агро-Джойнт» Иосифом Розеном. Ходил к нему домой, на Спиридоновку. От него он трижды получал присланные из подмандатной Палестины деньги, которые передавал Саше. Всю сумму, 12 тысяч рублей, передал из Тель-Авива представитель Сионистской трудовой партии Беньямин-Герц Вест, выехавший в Палестину еще в 1924 году. Деньги предназначались на помощь политическим ссыльным. Это была весьма существенная подмога: литр молока, например, стоил в тот период порядка 3 рублей.

 

В 1934 году к московским сионистам примкнул и земляк Виктора Кугеля – Борис Моисеевич. Фамилия этого пожилого религиозного еврея стала известна Кугелю лишь во время следствия – Декслер, фотограф Московской фабрики № 1 спортинвентаря. Он также впоследствии был арестован НКВД. Декслер познакомил подпольщиков с молодыми религиозными евреями, также желавшими действовать на благо своего народа. 

 

Долго работать в подполье в условиях советской власти было практически невозможно, поэтому морально Виктор Кугель был готов к аресту. Даже разработал план действий на случай прихода людей в фуражках. Однажды в квартире Кугелей поздно вечером раздался звонок. Виктор Рафаилович выскочил в коридор и швырнул сверток с бумагами в комнату соседки по коммунальной квартире. Тревога оказалась ложной: извинившись перед рассерженной дамой, он забрал из ее комнаты бюллетени Еврейского агентства на английском языке. На основании этих бюллетеней Кугель готовил материалы для собственного издания. Переводить с английского ему помогал сын.

 

Летом 1934 года произошло важное событие. В Москву приехал видный сионист из Грузии Давид Баазов. Виктор Кугель, Саша, Иосиф Каминский и Борис Декслер пришли к Баазову на встречу в гостиницу «Националь». На совещании сионистского подполья обсуждалась поездка Бориса Декслера по общинам Украины, а также вопросы создания настоящего «сионистского центра», созыв всеобщего сионистского съезда и развертывание активной подпольной работы.

 

На совещании говорилось, что созданный Виктором Кугелем и несколькими его соратниками «Объединенный мерказ сионистских организаций в СССР» был не правомочен представлять в Палестине точку зрения всех советских сионистов и слабо себя проявлял. Слабо или нет, но работа Виктора Рафаиловича и его соратников была замечена «кем надо». 

 

В начале 1934 года Кугеля вызвали повесткой в ГПУ, где ему поручили написать статью о евреях СССР, якобы предназначенную для публикации за границей. Через пару дней Виктор Рафаилович дал сыну почитать черновик. Тот похолодел от ужаса: отец, совершенно не скрываясь, изложил свои мысли о политике советской власти в еврейском вопросе. Статью Кугель переделал в духе официальной советской точки зрения. Но это не помогло.

 

Незваные гости явились к Кугелям вечером 28 октября 1934 года. Дома были сын и дочка еврейского деятеля. Предъявив ордер, чекисты приступили к обыску. Часа через два домой пришли и Виктор Рафаилович с супругой. На подмогу чекистам приехали еще два субъекта, которые также принялись за просмотр бумаг. К утру обыск завершился, и Виктора Рафаиловича увезли в Бутырскую тюрьму.

 

Свое политическое кредо Виктор Кугель не скрывал. Уже на одном из первых допросов, состоявшемся 30 октября 1934 года, он подтверждает, что c 1902 года он был близок к сионистам, считая, что еврейский вопрос мог быть решен только формированием территориального центра еврейского народа в Палестине. 

2_Kugel_www.jpg

Во время допросов арестованных по делу «Объединенного мерказа сионистских организаций в СССР» создается впечатление, что органы были весьма неплохо осведомлены о деятельности подпольщиков. Особенно часто в вопросах следователей всплывал таинственный Саша, тщательно скрывавший от соратников свою фамилию. Саша всегда оставался только именем для соратников.

 

Однажды в воскресный день, незадолго до ареста Виктора Кугеля, к нему домой на Трехпрудный пришел тот самый Саша. Мужчина пошел за Виктором Рафаиловичем через комнату мимо дремавшего сенбернара Гибора, который за десять лет жизни в семье ни разу не обратил внимания ни на кого чужого, если в доме присутствовал кто-нибудь из хозяев. В этот же раз Гибор внезапно вскочил и с яростным лаем кинулся к испуганному посетителю. Он явно почувствовал в чужаке опасность для хозяина. Но сам хозяин так ничего и не заподозрил.

 

15 февраля 1935 года Виктор Рафаилович был осужден Особым совещанием при НКВД СССР на 5 лет лишения свободы за контрреволюционную сионистскую деятельность. 

 

14 марта этапом его отправили в лагерь в мордовской Потьме, а в начале октября он оказался еще дальше – в Ухтпечлаг, находящийся в Автономной области Коми. Перевозили заключенных через Москву, поэтому сыну и жене удалось увидеть Виктора Рафаиловича на Ярославском вокзале. Свидание длилось два часа в присутствии охраны. В Ухтинско-Печерский исправительно-трудовой лагерь Виктор Кугель прибыл 2 октября 1935 года. Как человек образованный, осужденный сионист в лагере был определен в счетоводы. Скорее всего, у него был шанс выжить и выйти на свободу.

 

Но спустя два года наступила страшная развязка. Озверевший сталинский режим перешел к прямому уничтожению своих врагов, мнимых и настоящих.

 

В конце декабря 1937 года, прямо в лагере, Виктора Кугеля повторно арестовали. На допросе, учиненном 3-м отделом Ухтинско-Печерского исправительно-трудового лагеря 25 декабря 1937 года, Виктор Рафаилович держался с настоящим достоинством. Отказавшись оклеветать двух определенных ему в «подельники» заключенных, Турянского и Немировского, узник категорически отверг обвинения в контрреволюционном заговоре на территории лагеря. Однако палачам было наплевать даже на собственные законы. 

 

За религиозную пропаганду и контрреволюционную агитацию Виктора Рафаиловича Кугеля по статьям 58-10 ч. I и 58-II тройка при Управлении НКВД по Архангельской области приговорила к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение в особорежимном лагпункте Новая Ухтарка. Отважного сиониста и честного человека не стало 29 марта 1938 года.

 

В июле 1938 года его сын, взволнованный тем, что от отца давно не приходят письма, добился приема у прокурора. Неприветливый человек выслушал Рафаила Кугеля, глянул в лежащую на столе папку и почему-то справился о состоянии здоровья отца. Сын ответил. После короткого размышления прокурор сообщил: «Ваш отец скончался от кровоизлияния в мозг». Дескать, 15 мая 1938 года Виктор Рафаилович умер в лагере. 

 

Ложь вскрылась лишь спустя десятки лет. 10 ноября 1989 года Виктор Кугель был реабилитирован на основании статьи I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов».

 

Большинство фигурантов дела «Объединенного мерказа сионистских организаций в СССР» были уничтожены системой. Одним из немногих выживших был тот самый Саша, провокатор советской охранки. В своей книге воспоминаний Фаина Баазова, дочь грузинского раввина Давида Баазова, называет настоящую фамилию Саши – Гордон. По делу действительно проходил свидетель с такой фамилией – некто Гордон Григорий Семенович. Когда после войны в Москве стала возрождаться еврейская жизнь, «Сашу» неоднократно видели недалеко от Московской синагоги. Он пытался заговорить с прихожанами синагоги и втереться к ним в доверие.

 

В биографии Виктора Рафаиловича Кугеля остается еще много белых пятен. Но с полной уверенностью можно утверждать, что этот мужественный человек достоин войти в пантеон еврейских героев. Он был уничтожен, но не покорен и не сломлен.

 
1_Kopeika_www.jpg

Мозес (Моисей) Копейка

1922 - 2014

В 1961 году на заводе растительных масел «Тит Баит» в израильском городе Петах-Тиква вспыхнул пожар. Огонь быстро продвигался по цеху, отрезая рабочим путь к спасению. Когда сотрудники смогли выбраться в безопасное место, один из них, новый репатриант из советской Украины, вдруг встрепенулся и, ни слова не говоря, ринулся обратно в пылающее помещение. Мужчине кричали вдогонку не делать глупостей, но он не обращал внимания. Как потом выяснилось, он рисковал собой, чтобы спасти напарника, который остался в глубине цеха. Пробираясь через черные клубы дыма и уворачиваясь от языков огня, репатриант громко звал товарища. Коллегу он в конце концов отыскал. Выбрались каким-то чудом, оба сильно обгорели и практически сразу потеряли сознание.

 

Спасителя, приехавшего из украинского Ровно, звали Мозес Копейка. Риск был ему, можно сказать, привычен: за годы, проведенные в советских лагерях, чего только не довелось повидать. Такой опыт или убивал, или превращал человека в стальной стержень. Всего за год до этого происшествия Мозес репатриировался в Израиль с женой и сыном, семью нужно было поднимать на ноги. И Копейка выстоял, как когда-то выстоял в борьбе с системой в стране рабочих и крестьян. 

 

Советский Союз забыть было сложно. Всю жизнь перед глазами Мозеса стоял тот момент, когда он в июне 1941 года убегал из родного города вслед отступающей Красной армией. Еще одним камнем на сердце лежало абсурдное обвинение по 58-й статье, за которую Мозесу пришлось отсидеть в советских лагерях долгих десять лет.

 

Эта история началась в 1944 году, когда Мозес Копейка был рядовым 1-й роты 130-го стрелкового полка 105-й стрелковой дивизии. Служил хорошо, но, как говорится, без энтузиазма. Не только потому, что проходил службу на Дальнем Востоке, вдалеке от родного волынского Острога, где хозяйничали нацисты, но и из-за отношения ко всему советскому обществу. Несмотря на победы над гитлеровскими полчищами, которым к 1944 году уже переломили хребет, РККА по-прежнему представляла собой слепок советского общества, на фоне побед солдат продолжали плохо кормить и одевать. Это общество выросший в Польше Копейка не принимал. 

 

«Рай для рабочих и крестьян», «страна, победившая национальные предрассудки», – чего только до войны не напридумывала острожская молодежь об СССР. Однако в сентябре 1939 года всё разъяснилось: в местечко вошли передовые части большевиков, один только внешний вид которых красноречиво свидетельствовал о реальной ситуации в стране Советов. Таких худых, плохо обмундированных солдат острожане еще никогда не видели.

 

Мозес Копейка был среди тех жителей Острога, которые вышли 17 сентября 1939 года на улицы встречать красноармейцев. Местный житель, он родился в 1922-м, через год после подписания Рижского мирного договора, по которому западные уезды Волынской губернии бывшей Российской империи отошли ко II Речи Посполитой. Его отец, Шмуэль Яковлевич, был владельцем пая на предприятии по выделке кож, а мать, уроженка Славуты Идит Слуцкер, следила за домом. Забот ей хватало, ведь в семье было семеро детей: Захава, Шошана, Ривка, Голда, Шауль, Яков и Мозес.

 

До Второй мировой войны Мозес жил с родителями. Окончил в Остроге пять классов польской школы, затем работал вместе с отцом, сестрами и братьями на кожевенной фабрике. После прихода советской власти в Острог, который стал районным центром Ровенской области, фабрику национализировали, а работники стали получать смехотворную зарплату, сдавая кожи государству. Сначала евреи и украинцы отнеслись к советской власти более-менее доброжелательно. Но вскоре, когда по городу пронеслась волна арестов, национализировали частное имущество, а в соседних селах принялись за создание колхозов, благожелательность сменилась на лютую ненависть.

 

Старый Шмуэль и его партнеры горевали, но с советской властью ссориться опасались. Судьба их соседей, бывших польских чиновников, увезенных в вагонах-теплушках в Сибирь в большинстве своем бессудно, много говорила о правовых основах советского государства.

 

Бывшие владельцы маленьких предприятий морально готовились к арестам. Копейки также ждали своей участи, но 22 июня 1941 года совершенно неожиданно на кремлевского бандита напал другой бандит.

 

Когда начались боевые действия, Мозес Копейка остался в городе. Брат Яков ушел на фронт, куда-то подевался брат Шауль, но Мозесу повестка никак не приходила. Буквально через несколько дней звук артиллерийских залпов стал очень отчетливым. Жители поняли, что немцы вплотную приблизились к городу. Во второй половине дня 26 июня 1941 года к Острогу подошли части 109-й моторизованной дивизии Вермахта. 

 

Мозес решил уходить на восток по единственному в городе мосту через реку Вилию. Провожать сына в дорогу пошел сам старик Шмуэль. Горячо попрощавшись с отцом, Мозес быстро пошел в сторону деревни Вильбовное, где стояли красноармейцы. Не успел он отойти и сотни метров от моста, как услышал выстрелы. Откуда-то появившиеся немецкие мотоциклисты стреляли в его отца, убегавшего по мосту назад в город.

 

Бессильный чем-либо помочь, Мозес бежал и молился, чтобы с его родными все было в порядке. Ему удалось добраться до советских частей, но тем было не до него – готовилась контратака на Острог. Мозес пошел дальше на восток. В итоге отступать вместе с красноармейцами пришлось чуть не до Сталинграда. Оказавшись в Астраханской области, Мозес наконец-то был призван в армию, но с пополнением попал не на фронт, а на Дальний Восток. Там и служил боец 105-й стрелковой дивизии Мозес Копейка, пока 6 марта 1944 года за ним не пришли офицеры Смерша. Всё это происходило в селе Голенки в Приморском крае, в полутора часах езды от Владивостока.

 

За две недели до того следователь отдела контрразведки «Смерша» 105-й стрелковой дивизии старший лейтенант Силячев изучал поступивший на бойца Копейку компромат. От докладывавших в Смерш солдат стало известно, что красноармеец Моисей Шмулевич Копейка положительно высказывался о жизни трудящихся в панской Польше. Параллельно он систематически подвергал критике условия службы в РККА.

 

Документы гласят, что первый выпад против советской власти случился в ноябре 1943 года, когда Мозес Копейка был на лесозаготовках в селе Авосьяновка. Идя с работы по лесу вместе с бойцом своего отделения Дыдыкиным, стрелок Копейка заявил: «Когда я жил в Польше, то считал, что весь советский народ – это единое сплоченное общество, но когда попал в Советский Союз, то оказалось, что это не единое общество, а человек живет тут только ради своего кармана, а не для своей Родины и народа».

 

Через месяц инцидент повторился. По словам бойца Ершова и сержанта Глушкова, находясь с ними на стрельбище, Копейка говорил о службе в Красной армии весьма нелицеприятные вещи. Боец прилюдно возмущался тем, что солдат не водили в баню, не давали постельного белья, и все спали вповалку под одним одеялом.

 

Вскоре после этого сослуживцы и вовсе узнали от «поляка», что СССР накануне войны активно торговал с немцами. Заметив, что в пайке почти нет жиров, Мозес остроумно прокомментировал это в полковой столовой: видимо, советское сало едят немцы. На просьбу сослуживцев пояснить «клеветнические измышления», боец Копейка спокойно ответил, что до войны в городе Ровно он постоянно наблюдал, как советские эшелоны с салом шли в Германию, явно по договоренности с гитлеровским режимом. И это в то время, когда вся Европа боролась с коричневой чумой. Эти критические замечания дополнились еще одним серьезным проступком – хвалебными речами солдата о помощи Соединенных Штатов советскому государству. «Если бы Америка не поставляла нам муку, рис и другие продукты, Дальневосточная армия погибла бы с голоду», – громил Копейка советские реалии, совершенно не догадываясь, что за ним наблюдают доносчики.

 

В январе 1944 года произошел еще один случай. Отдыхая на двухъярусных нарах, несколько красноармейцев завели разговор о довоенной жизни. По словам свидетелей, Мозес Копейка, лежавший наверху, недолго послушав откровения товарищей, заявил: «При советской власти русский народ никогда хорошо не жил. Вот в Польше жить было хорошо: каждый плохой крестьянин имел свою лошадь, а как стала советская власть, так у крестьянина ничего и не стало». Солдатам, вчерашним колхозникам, Мозес рассказал, как через несколько дней после организации под Острогом колхоза местные крестьяне всё растащили назад по домам, по сути, свои же вещи, отобранные советской властью ранее в пользу колхоза.

 

Ошеломленным от услышанного красноармейцам Копейка то ли в шутку, то ли всерьез пообещал, что обязательно возьмет домой, в Острог, мешочек с соей и покажет родителям и соседям: мол, посмотрите, чем кормит хваленая советская власть солдат в Красной армии. «У нас свиней кормят лучше, им дают горох и хлеб, а тут соей кормят солдат», – сослуживцы начали осматриваться по сторонам и шикать, но Копейку остановить было невозможно. Еще одним сувениром, который Мозес собрался взять в Острог, была примитивная лампа-коптилка, незаменимая вещь в неэлектрифицированных советских селах.

 

Однополчанам, которые зачастую и за пределы своей деревни не выезжали до армии, боец рассказывал удивительные вещи. Живя при польском капитализме, дескать, он в среднем работал 6 часов в день, а затем переодевался и шел смотреть кино. Денег хватало на всё, а такого вечернего костюма, который мог себе позволить любой рабочий западноукраинской глубинки, не было, по его словам, и у столичного советского интеллигента. 

 

Последней каплей для военных «особистов» стало обсуждение статьи из газеты «Тревога» во время сбора снайперов 130-го стрелкового полка. Сержант Глушков зачитал собравшимся бойцам статью о продвижении Красной армии на западе Украины и радостно обратился к Мозесу: «Скоро наши войска придут к вам, Копейка, в гости и освободят все города». Не моргнув и глазом, Копейка, привыкший говорить то, что думает, выпалил во всеуслышание: «…таких гостей будут встречать из-за угла. Все жители… будут стрелять из-за угла по Красной армии, ведь им до освобождения Западной Украины жилось хорошо…» Тут же боец рассказал сослуживцам и про свою первую встречу с красноармейцами, которых острожане поначалу приняли за мародеров.

2_Kopeika_www.jpg

В Советском Союзе и не за такие разговоры отправляли за решетку. Мозеса Копейку арестовали по подозрению в совершении преступления по статье 58–10 ч.2 УК РСФСР и водворили в камеру предварительного задержания в селе Голенки.

 

Во время допроса 9 марта 1944 года следователь контрразведки «Смерш» Силячев пытался выяснить, действительно ли красноармеец говорил подобные вещи своим сослуживцам. В ходе разбирательств это было подтверждено.

 

В обвинительном заключении от 15 марта 1944 года Мозесу Копейке инкриминировали контрреволюционную пропаганду. Следствие установило, что Копейка клеветал на единство советского народа и экономическое положение СССР, а также восхвалял жизнь в панской Польше. Он затронул святое – посмел проявлять недовольство уровнем жизни советских солдат.

 

Чтобы как-то усилить обвинение, всем свидетелям было предложено рассказать о том, как плохо служил арестованный «западник» в рядах Красной армии. В этой части их показания словно написаны под копирку. Его обвинили и в сознательном нежелании ехать на фронт, хотя никто никогда в маршевую роту его не направлял, и от службы он не отказывался. Дописали и то, что он высказывал сомнения в силе и мощи Красной армии. При этом командир роты не побоялся дать своему бойцу хорошую характеристику. Но она, конечно, никак не повлияла на приговор.

 

Военный трибунал 105-й стрелковой дивизии открыл свое заседание по делу красноармейца 22 марта 1944 года. Дело слушалось в закрытом режиме без участия государственного обвинителя и адвоката. После выступления свидетелей слово дали подсудимому. Как и своим сослуживцам, Мозес открытым текстом поведал трибуналу о том, как плохо жил Советский Союз, и как отнеслись к переменам жители Ровенской области после включения их области в состав Украинской СССР. 

 

Надеясь на снисходительное отношение трибунала, Копейка просил его простить и назначить условный срок. Но в Советском Союзе подобные вещи не прощали, а тем более еврею и «западнику». Председательствующий, подполковник юстиции Супранков, зачитал приговор. Мозеса Копейку, на основании части 2 статьи 58-10 с санкции статьи 58-2 УК РСФСР, в условиях военной обстановки, приговорили к лишению свободы сроком на десять лет с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях. Вдобавок к чудовищному сроку за констатацию неопровержимых фактов, Мозесу определили поражение в правах на четыре года.

 

Но военным трибуналом дело не закончилось. Военному комиссару Самойловского района Астраханской области, откуда в 1941 году призвался Мозес, полетела телеграмма. Советское правосудие информировало военкома о том, что семья осужденного также была в розыске. Согласно людоедскому указу Президиума Верховного Совета СССР от 25 июня 1941 года, родственников осужденного должны были лишить всяческих льгот и привилегий. Но лишать льгот чекистам было некого: Идит и Шмуэль Копейки, их дочери Захава, Ривка и Шошана, и сын Шауль, оставшиеся в Остроге, были убиты нацистами. О Якове и Голде, ушедших на фронт, ничего не было известно.

 

Через неделю осужденного красноармейца отвезли в тюрьму НКВД № 1 города Владивостока. Оттуда он отправился в странствие по лагерям необъятной советской родины.

 

В 1954 году, отбыв десятилетний срок, Мозес Копейка вернулся на Волынь. Жил и работал в Ровно, где познакомился со своей будущей женой Фани. В 1960 году вместе с супругой и маленьким сыном Шмуэлем они смогли получить документы на выезд и репатриировались в Израиль. По приезду семье дали жилье в Кирьят-Гате, где Копейки прожили несколько лет.

 

Не боявшийся никакой тяжелой работы Мозес устроился на завод. Не успел он проработать там и года, как случилось описанное выше несчастье – страшный пожар. Когда Мозеса доставили на карете скорой помощи в больницу, его посчитали мертвым. Но один из врачей решил, на всякий случай, снова проверить бездыханное тело – и нащупал едва уловимый пульс. Медики начали бороться за его жизнь. Выглядел спасенный врачами Мозес жутко: полностью сгоревшие оба уха, обгоревшие руки и ноги. 

 

Через долгие месяцы реабилитации он смог вернуться к нормальной жизни. Работал до пенсии на том же заводе масел. Потом переехал поближе к брату Якову – в Петах-Тикву. Его жена, Фани, получила в годы оккупации тяжелую душевную травму: дома она всегда запиралась на несколько замков и занавешивала окна. Несчастной женщине мерещилось, что за ней собираются прийти нацисты. Отрадой узнику советских лагерей были сын, три внучки и встречи острожского землячества в Рамат-Гане, куда пожилого человека каждый год возили сын c невесткой.

 

Мозес Копейка был маленьким человеком на большой войне. Когда все предпочитали называть черное белым, а белое – черным, он не смог промолчать и расплатился за это свободой. Обвиненный в 1944 году в трусости и нежелании ехать на фронт, он на деле доказал, что за ближнего готов был отдать свою жизнь.

 

Через 49 лет, в марте 1993 года, органы снова начали разыскивать его родню, но опять безуспешно. На этот раз они хотели сообщить, что сталинские сатрапы посадили Мозеса ни за что. На основании статьи I Закона Украинской ССР «О реабилитации жертв политических репрессий в Украине» от 17 апреля 1991 года Копейка был реабилитирован.

 

Мозеса Копейки не стало 21 апреля 2014 года. В старости он любил прогуливаться по улицам Петах-Тиквы. Пожилой, скромно одетый человек в темных очках. Вы наверняка встречали его. Иногда герои проходят совсем близко от нас.

 
Kraiiner_www.jpg

Герш Кайнер

1897 - 1925

В ноябре 1924 года в отдел контрразведки Одесского ГПУ поступили сведения о том, что в городе скрывается некто Кайнер, занимающийся переправкой советских граждан в Румынию.

 

Чекисты выехали на задержание, вооружившись до зубов. По оперативным данным, разыскиваемый проживал на квартире гражданки Фабрикант в доме № 22 по улице Старорезничной.

 

Гершем занялся опытный следователь ГПУ Михайлов. Кайнера обвиняли по трем серьезным статьям Уголовного кодекса УССР: 98-2 (выезд за границу и въезд в УССР без установленного паспорта), 86 (сопротивление представителям власти) и 66 (шпионаж).

 

Михайлов не первый месяц пытался распутать дело о группе, которая помогала беглецам из Советского Союза. В начале октября 1924 года она оказала вооруженное сопротивление сотрудникам Разведупра № 2 (военная разведка) и Тираспольского пограничного отряда. Чутье подсказывало Михайлову, что арестованный на Старорезничной молодой человек принимал непосредственное участие в инциденте со стрельбой.

 

Герш Нусимович Кайнер происходил из Бессарабии. Родился в 1897 году в местечке Леова в семье резника, Нусима Абрамовича Кайнера, и Малки, занимавшейся домашним хозяйством. Помимо Герша у четы Кайнер было еще пятеро детей: Борис, Мойше, Клара, Туба и Берта.

 

Биография Герша звучала складно. До 15-летнего возраста он жил с родителями в Тирасполе, в 1912 году переехал в Одессу. В марте 1917 года был призван, отвоевал четыре месяца, комиссован по болезни. До середины марта 1918 года оставался в Одессе. Когда в город вошли австро-германские войска, выбившие из Одессы большевиков, Кайнер уехал к родителям в Тирасполь. Там и жил до 1922 года, занимаясь мелкой торговлей.

 

С началом голода в Бессарабии бежал в Румынию. При переходе границы попал в лапы тайной полиции – сигуранцы, отсидел 10 месяцев в тюрьме; выйдя, устроился в Кишиневе продавцом в пекарню. Экономическое положение в Румынии было не таким плачевным, как в СССР, но «раем» его назвать было сложно, да и к евреям-эмигрантам из Страны Советов там относились с подозрением.

 

Неудивительно, пояснял Кайнер, что, не имея в Румынии ни друзей, ни родни, он, снедаемый ностальгией, решил вернуться. Пробирался ночью, пешком, затем на лодке через Днестр. К родителям, правда, не отправился, а поехал в Одессу, где на следующий день и был задержан.

 

Запросив данные на Кайнера, Михайлов убедился, что взял верный след. Оказалось, подследственный лишь недавно вышел из одесского Дома принудительных работ, где сидел… за нелегальный переход госграницы.

 

Когда в 1922 году Бессарабия голодала, он действительно подался в Румынию. Но не один, а с сестрой Кларой. Стал носить через границу контрабанду. Затем начал водить и людей. Этим зарабатывало всё пограничье, но Кайнер стал одним из лучших переправщиков.

 

В феврале 1924 года Герш отвез домой сестру, затем снова вернулся в Румынию, затем опять отправился в путь – с приятелем-проводником, болгарином из Бендер Афанасием Киосом, и румыном, «убежденным комсомольцем» Коренштейном. Перейдя возле местечка Парканы границу, встретили ожидавшего их возницу, Леонтия Салабаша.

 

Но в Одессе всё пошло наперекосяк. Из всех, кого планировали эвакуировать из СССР, нашли лишь 63-летнего Нухима Хайкилевича, жившего на Молдаванке. Старьевщик Хайкелевич в прямом смысле слова голодал, выжить ему помогала только помощь дочери Фани. В письмах старшей дочери в Кишинев Нухим просил забрать его в Румынию.

 

2 марта 1924 года должны были выезжать из Одессы. Но за жилищем Герша уже следили...

 

Из найденной во время обыска корреспонденции стало понятно, что переправщики уже готовили следующую операцию. Так, они собирались перевезти Фаню Авербух из Балты, которая писала своему дяде Шнееру в Кишинев: «Если бы ты знал, как наша семья страдает и нуждается… помощи нет ни от кого никакой». 

 

Живя в СССР впроголодь, рискуя с минуты на минуту попасть в разработку ГПУ, бывшие одесские предприниматели, интеллигенты, торговцы – так называемые «лишенцы» – не могли вырваться через железный занавес законным путем. Оставался незаконный. Перейти границу им помогал Герш Кайнер.

 

Отсидел он полгода.

 

Следователя интересовало: чем занимался Герш Кайнер между предыдущим выходом на свободу и нынешним арестом? И главное – где он был в начале октября 1924 года, когда на границе была задержана группа перебежчиков и произошла перестрелка?

 

Помимо Кайнера взяли его шурина, 28-летнего Бориса Терновского. Он начал давать признательные показания. 5 октября 1924 года Терновский приехал на поезде в Одессу. Встретились с Гершем и с семью евреями – две женщины, ребенок и четверо мужчин.

 

Итак, Кайнер, не успев освободиться, вскоре снова сбежал в Румынию, а 3 октября уже вновь пересек границу, отправившись в Одессу. Там зашел к зубному врачу Теодору Когану, пивовару Иделю Шпирту, бывшему торговцу Симхе Фихману и Юлию, Марии и Любови Шерам, передал им письма и договорился о переправке за кордон. Билеты до Тирасполя все должны были купить самостоятельно.

 

Утром сели на поезд вместе с Терновским. На станции Раздельная Кайнер сошел. Остальные доехали до Мигаево, где ожидала подвода.

 

По дороге на подводу подсели непонятно откуда взявшийся Кайнер и его старый «подельник» Афанасий Киос. В балке у мельницы Литвака спешились и пошли садами в сторону румынской границы. Шли несколько часов, пока Кайнер наконец не разрешил людям присесть. Герш и Афанасий пошли на разведку.

 

Через несколько минут оставшиеся услышали чей-то кашель. «Гершель?» – негромко окликнул Терновский и, не получив ответа, быстро нырнул в кусты. Вскоре одесситы услышали выстрелы. Взволнованные люди начали звать переправщиков, но вместо них вскоре появились сотрудники пограничной охраны.

 

Задержанных доставили на заставу, затем в Тирасполь. Спустя два дня арестовали Бориса Терновского. А почти через два месяца – и главу переправщиков, скрывавшегося в Одессе Герша Кайнера. Участие в инциденте на границе он категорически отрицал: «Губотделу ГПУ, видимо, нечего делать, поэтому меня арестовали».

 

Михайлов настаивал: в ту ночь, оставив людей в саду, Кайнер с Киосом направились к берегу, чтобы вызвать с румынской стороны лодку. Случайно наткнулись на двух сотрудников Разведуправления и бойца тираспольской погранохраны, которые встречали советских разведчиков, возвращавшихся из вылазки в Румынию, и вступили с ними в перестрелку.

 

9 февраля 1925 года Михайлов выдвинул против Кайнера обвинения по трем статьям. Правда, в обвинительном заключении статья за шпионаж уже не фигурировала.

 

18 мая, в 12 часов 30 минут пополудни, в Одессе открылось судебное заседание. Судя по материалам дела, стреляли ли на самом деле переправщики по разведчикам и пограничникам, – так и осталось невыясненным. Похоже, «представители власти» в темноте попали под «дружеский огонь». Получается, «расстрельная» 86-я статья проводнику не полагалась…

 

В своем последнем слове Герш Кайнер себя виновным не признал. Его приговорили к высшей мере наказания. Борису Терновскому дали 10 лет лагерей с конфискацией имущества и последующим поражением в правах.

 

13 июня 1925 года, в 20:45, Герш Нусимович Кайнер в последний раз вышел из камеры. Вместо прогулки его ждала смерть.

 

Герша Кайнера так никогда и не реабилитировали. Под действие закона «О реабилитации жертв политических репрессий в Украине» от 17 сентября 1991 года он не подпадал.

 

Выходец из семьи резника, Герш Кайнер был верующим человеком. Он жил и умер в страшное время, помогая людям бежать из охваченной голодом страны, управляемой беспощадным режимом. На наш взгляд, этот смелый человек был не преступником, а настоящим еврейским героем.

 

 
1_Kalantirskii_www.jpg

Александр Калантырский

1941 - 2022

26 апреля отмечается Международный день памяти о чернобыльской катастрофе, провозглашенный Генеральной Ассамблеей ООН в 2016 году. Персонал Чернобыльской АЭС, пожарные, военнослужащие, инженеры, добровольцы самых разных профессий рисковали своими жизнями и здоровьем, чтобы остановить радиационное загрязнение и избежать еще более ужасающих последствий – не только для СССР, но и всего мира.

 

Немало этих самоотверженных и мужественных людей с конца 1980-х годов репатриировалось в Израиль. Один из них – известный ликвидатор последствий аварии на Чернобыльской АЭС и израильский общественный деятель Александр Калантырский. Именно он возглавлял инженерные работы во время возведения защитного сооружения, всем известного как саркофаг (он же – объект «Укрытие»), над четвертым энергоблоком. 

 

Александр Калантырский родился 30 июля 1941 года в семье Евсея Самойловича Калантырского и Софьи Федоровны (Фроймовны) Чернобульской. Бабушка и дедушка со стороны матери, Лея и Фройм Чернобульские, жили на Житомирщине, но из-за голода в Украине вынуждены были с дочерью переехать в Москву. После института Софья Федоровна работала экономистом, со временем возглавила плановый отдел Министерства морского флота. Отец Александра Евсеевича родился в Киеве, но тоже в молодости уехал в советскую столицу, где выучился на инженера. Одним из объектов, в строительстве которого он принимал участие, был Крымский мост в Москве. До войны семья жила в небольшой коммунальной квартире в Борьевском проезде, недалеко от завода ЗИЛ. 

 

Когда началась Великая Отечественная война, Евсей Калантырский ушел в ополчение. Софья Федоровна, находившаяся на последнем месяце беременности, в конце июля 1941 года была вынуждена покинуть с родителями Москву и отправиться в эвакуацию в Узбекистан. Однако до Ташкента не доехали: у женщины в поезде начались схватки. Проводники высадили роженицу на первой же станции, но вовремя подоспели врачи, и ребенок родился совершенно здоровым. Дело было в Кармаскалинском районе Башкирской АССР. Там Софья Федоровна, а также бабушка и дедушка Саши и решили остаться. 

 

Вскоре пришла трагическая весть: отец Александра Евсеевича пропал без вести. Позже семья выяснила, что в октябре 1941 года бойцы 13-й Московской стрелковой дивизии народного ополчения, в составе которой воевал Евсей Калантырский, попали в окружение и почти все погибли в Вяземском котле.

 

В 1942 году, когда Москве уже ничего не угрожало, Софья Федоровна с маленьким сыном и родителями вернулась домой. В первые послевоенные годы молодой вдове жилось сложно. Из коммунальной квартиры удалось переселиться в собственную, в Кузьминках, но на одну зарплату поднимать сына было тяжело. Однако Саша во всем старался помогать матери. В школе он учился хорошо, особое предпочтение отдавал математике. 

 

Когда пришла пора поступать в институт, Саша Калантырский нацелился на Московский физико-технический институт. Но Софья Федоровна приняла идею в штыки: кто-то ей сказал, что выпускники Физтеха занимались ядерной физикой. Она побоялась, что это скажется на здоровье ее единственного сына. По злой иронии судьбы, с радиацией Александру Евсеевичу всё равно пришлось столкнуться, правда, намного позже. Тогда парень расстраивать маму не стал и отнес документы в Московский инженерно-строительный институт им. В. В. Куйбышева, находившийся далеко от дома.

 

На экзаменах Александра Калантырского ждал неприятный «сюрприз». Экзаменационная комиссия, сразу же отметив национальность абитуриента, подсунула парню совершенно нерешаемую задачу – так называемый «гроб». Спас от провала суммарный балл по результатам всех экзаменов и неплохой аттестат. А учиться в МИСИ имени Куйбышева было не сложно. 

 

После пятого курса по распределению Калантырский попал на Машиностроительный завод имени Хруничева, затем – в строительно-монтажный трест при Министерстве среднего машиностроения СССР, которое занималось атомной промышленностью и атомным оружием. 

 

Долгие годы Александр Евсеевич, занимая в тресте разные должности, работал над сооружением защитных железобетонных конструкций вокруг атомных реакторов, хранилищ ядерных отходов и т. д. В задачи этой гигантской строительной организации входило возведение научно-производственных комплексов со сложнейшими технологическими процессами; за ошибки или срыв планового задания в то время можно было поплатиться свободой.

 

День аварии на Чернобыльской АЭС Калантырский помнил всю жизнь. В 11 часов дня 26 апреля 1986 года ему позвонил приятель и взволнованно сообщил: «Саша, ты не представляешь, что происходит на Чернобыльской атомной электростанции. Взорвался реактор, на станции снесло крышу!»

 

Александр Калантырский сразу же понял, что произошла невиданная до этого техногенная катастрофа. В результате взрывов на четвертом энергоблоке ЧАЭС реактор был полностью разрушен. Авария сопровождалась пожарами и выбросами радиоактивных веществ. Радиоактивное облако прошло над СССР (больше всего пострадали Украинская и Белорусская, а также Российская ССР), Скандинавией, Восточной Европой, в общей сложности затронув более 20 стран. Между тем власти хранили молчание. Руководство Советской Украины 1 мая 1986 года вывело людей на первомайские митинги – и в Киеве, и в ряде других, близких к месту аварии, населенных пунктах. Ветер с ЧАЭС сначала дул на северо-восток, радиацией была загрязнена значительная территория Белорусской ССР, но и там официально никого не предупредили. 

 

Основные работы по ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС были переданы Министерству среднего машиностроения 15 мая 1986 года. В Минсредмаше начались заседания специально созданного штаба, а менее чем через неделю было создано специализированное Управление строительства № 605 (УС-605). Основная задача, которая стояла перед Управлением, – возвести укрытие для долговременного захоронения четвертого энергоблока ЧАЭС. Тонны бетона должны были отгородить источник радиации от остального мира.

 

В строительно-монтажном тресте при Министерстве среднего машиностроения объявили набор добровольцев. Как позже вспоминал Александр Евсеевич, заявление он написал сразу же – кто как не он мог справится с такой ответственной работой. Впоследствии оказалось, что в командировку на ЧАЭС вызвалось ехать огромное количество народу. Александр Калантырский был выбран из 38 кандидатов и назначен главным инженером 10-го строительно-монтажного района в Чернобыльской зоне.

 

Первый строительно-монтажный отряд приехал в зону 28 мая 1986-го своим ходом из Желтых Вод Днепропетровской области Украины, вторыми были москвичи, и среди них – Александр Калантырский. Инженер-строитель вылетел из Москвы 2 июня 1986 года и уже через несколько часов был в киевском аэропорту Борисполь. Встретившись с другими членами московского отряда, Калантырский отбыл в Чернобыльскую зону.

 

По дороге в Чернобыль, пролегавшей по Гостомельской трассе, москвичей поразила необычайная тишина. Александр Евсеевич вспоминал: «Мы ехали по совершенно мертвому пространству. Меня буквально трясло: такое впечатление, что я прибыл на кладбище, где вокруг пустота и ни звука». Инженеру тогда же подумалось, что в Москве действовало около десятка лабораторных реакторов и, случись такая авария в крупном городе, жертв могло быть гораздо больше.

 

Сам Чернобыль встретил ликвидаторов пустыми жилыми домами с закрытыми пленкой окнами, заблокированными входами в магазины и учреждения. Строителей сначала направили в специальный штаб, который разместился на автовокзале, в 14 километрах от взорвавшегося четвертого энергоблока. Там их сфотографировали и дали первые пропуска в зону аварии. 

 

Вечером Александр Калантырский и его товарищи заселились в пионерский лагерь «Голубые озера» в поселке Песковка, где располагалась одна из баз УС-605. Там вновь прибывшим провели медицинский осмотр, выдали средства индивидуального дозиметрического контроля и индивидуальной защиты. 

 

В задачи 10-го района, где Александр Калантырский был главным инженером, а его друг и коллега Владимир Любшин начальником, входило строительство материально-технической базы УС-605. Все работы пришлось начинать с нуля, не имея ни проекта, ни времени для раздумий. От Калантырского и его коллег требовалось в крайне сжатые сроки подготовить базу для развертывания строительства укрытия на Чернобыльской АЭС. Уже на следующий день монтажно-строительная группа из Москвы приступила к созданию базы снабжения, чтобы принимать арматуру и бетон – части будущего саркофага. 

 

С большим напряжением сил, работая круглые сутки, строители возвели первую базу Управления производственно-технологической комплектации (УПТК-1) на станции Тетерев. Поток грузов на станцию увеличивался каждый день. Всякое промедление в снабжении грозило задержкой строительства саркофага. Для ускорения приема грузов работниками 10-го района был смонтирован башенный кран, построены дороги, оборудованы площадки для обработки грузов и специальные ангары для хранения материалов. Вскоре группа Калантырского приступила к возведению второй базы (УПТК-2), а также вагончиков и столовой для персонала.

 

Машины 10-го района наматывали каждый день по несколько сотен километров, привозя радиоактивную грязь с территории ЧАЭС на станцию Тетерев. С загрязнением автомобилей стали бороться. Радиоактивную грязь и пыль пытались смывать и с дорог, но зараженная вода шла в кюветы, где концентрация радиации была одной из наиболее высоких. Всех в то время потряс случай, когда один из генералов, прибывших на ликвидацию последствий аварии, шел с адъютантом по обочине. Увидев знакомого полковника, он остановился поговорить, стоя по щиколотку в радиоактивной грязи. Военачальник не заметил, как получил облучение в 200 рентген (200 бэр). Назавтра его срочно отправили из зоны домой. Чтобы обезопасить местное население, ликвидаторами было принято решение перебазироваться в деревню Капачи, располагавшуюся всего в 4 километрах от ЧАЭС на левом берегу реки Припять. 

2_Kalantirskii_www.jpg

Калантырский отвечал и за безопасность подчиненных. С замначальника Управления строительства по радиационному контролю Александр Евсеевич постоянно проверял возможность проведения работ. Часто приходилось проявлять характер: одного из рабочих, оставшегося ночевать в зоне, Калантырский на следующий день выгнал назад в Москву. Набравший 25 бэр тоже должен был возвращаться домой. 

 

Были в зоне и участки, на которых что-то можно было делать не более 10-15 минут. В некоторых местах облучение составляло 300 рентген. Во время выбросов возле реактора оно достигало и тысячи. 

 

Благодаря ударному труду строителей 10-го района все работы первого этапа были выполнены в срок. Грузы для строительства саркофага стали идти непрерывным потоком. Минсредмашевцы сразу же приступили к выполнению новых задач – строительству базы УПТК-3, гостиницы в поселке Приборск, а также жилого поселка «Вахта-1000». 

 

Александр Евсеевич Калантырский оставался в зоне аварии до 20 октября 1986 года. Успешно выполнив все первоочередные задачи, он вдобавок построил четыре двухэтажных дома со всеми коммуникациями, которые предполагалось использовать для будущей зимовки ликвидаторов. Но однажды Калантырский, человек абсолютно здоровый, вдруг почувствовал недомогание и резкую боль в желудке. Местные медики быстро установили причину: из-за действия радиации у инженера открылась язва, началось кровотечение. 

 

От срочной госпитализации в Киеве он отказался и, держась на таблетках, уехал в Москву. Домой попасть не получилось: прямо с Киевского вокзала Александр Евсеевич отправился на больничную койку. В 6-й Московской клинической больнице инженер повстречал других ликвидаторов из Чернобыля. Они сообщили Калантырскому, что от лучевой болезни в мае-июле 1986 года в больнице умерло множество людей.

 

Через месяц Александру Евсеевичу пришлось еще раз вылететь в Чернобыльскую зону, чтобы поставить подпись на акте сдачи выполненных работ. Там ему пришлось задержаться вплоть до 30 ноября 1986 года, когда был подписан акт государственной комиссии о приемке саркофага в техническую эксплуатацию. 

 

Вернувшись в Москву, Калантырский начал замечать новые проблемы со здоровьем: опять дала о себе знать язва желудка, к ней добавились проблемы с легкими и мерцательная аритмия. Но работать инженер не перестал. В декабре 1988 года Александр Евсеевич принимал участие в ликвидации последствий Спитакского землетрясения в Армении. 

 

В апреле 1992 года Калантырский с женой и младшей дочерью, Орли, репатриировались в Израиль, где уже жила их старшая дочь – Виктория. До 1990 года об Израиле не могло идти и речи. У Калантырского и его супруги, Жаннеты Исааковны, также инженера, были высокие формы секретности и запрет на выезд из СССР. 

 

Еще до отъезда Александр Евсеевич услышал, что еврейское государство в лице Сохнута обещало помощь репатриирующимся ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС. Однако на месте оказалось, что частные компании таких людей страховать не хотели, а чиновники даже не подозревали о специфических проблемах ликвидаторов. Это при том, что с последствиями аварии на ЧАЭС израильское общество столкнулось еще в декабре 1986 года. Тогда в стране разразился страшный скандал: из Турции прибыла в Хайфу партия чая, предназначенная для израильтян, но все пять тонн, после замера радиационного фона, были отправлены назад. 

 

Новый репатриант уже в августе 1992 года организовал инициативную группу «ликвидаторов», состоявшую из 56 человек. Со временем Калантырский объединил разрозненные организации «чернобыльцев» в единую мощную общественную структуру, насчитывавшую около 4000 человек. Благодаря ему в 2001 году в Израиле был принят государственный закон о статусе ликвидаторов аварии на Чернобыльской АЭС. До своего последнего дня он продолжал отстаивать права «чернобыльцев», воюя за соблюдение принятого закона.

 

Когда на экраны вышел нашумевший телесериал «Чернобыль», Александр Евсеевич посмотрел его несколько раз. Фильм похвалил, подчеркивая, что всё было снято весьма достоверно. На замечания некоторых критиков, намекавших на принудительную отправку специалистов, отвечал коротко, но емко: «В зону никто никого, как скот, насильно не загонял. Такая была у нас ментальность!»

 

Энергичного общественного деятеля, инженера и ликвидатора не стало совсем недавно, 19 января 2022 года. Десятки людей – представители прессы, русскоязычной общины Израиля, друзья с горечью написали о тяжелой утрате: не стало всеми любимого Саши Калантырского. 

 

Александр Евсеевич отказывался называть свое участие в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС подвигом. Этот мужественный человек всегда подчеркивал, что «чернобыльцы» просто честно делали свою работу, не думая ни о каких наградах. Однако, если бы ими не был тогда в рекордные сроки построен саркофаг, неизвестно, как выглядело бы сейчас человечество.

 
1_Kon_www.jpg

Нафтали Герц Кон

1910 - 1971

18 сентября 1944 года Никите Хрущеву, тогдашнему председателю Совета народных комиссаров Украины, пришло специальное сообщение под громким названием – «Об антисемитских проявлениях на Украине». В объемном документе НКГБ УССР место нашлось не только антисемитизму, но и абсурдным выводам о распространении еврейским населением «провокационных» слухов. В частности, одним из «провокаторов» был назван приехавший из Москвы в Черновцы писатель Якуб Исаакович Серф. Его настоящее имя – Нафтали Герц Кон – в советских документах никогда не упоминалось, оно стало своеобразным псевдонимом литератора.

 

Нафтали (по-местному – Нафтоле) Герц Кон родился в 1910 году в городке Сторожинец Герцогства Буковина, входившего тогда в состав Австро-Венгерской империи. Отец, Ицик Кон, был часовых дел мастером, а мать, Рохл Серф, содержала в Сторожинце небольшую гостиницу. Когда мальчику было лет десять, мать подала на развод из-за пристрастия отца к азартным играм. По версии одних биографов, после развода родителей Нафтали Герц и его младший брат Яков остались с матерью и бабушкой, по предположениям других – детей разделили: Нафтали Герц жил у отца, а Яков – c матерью.

 

Но доподлинно известно, что с самого раннего возраста Нафтали Герц проявлял тягу к литературе. Еще обучаясь в хедере, он начал писать стихи на идише и немецком, которыми владел в равной степени. В подростковом возрасте мальчик оказался совсем один, без родителей и родных, в Черновцах, где устроился работать на фабрику. По вечерам он находил в себе силы посещать школу. Юный поэт сразу же влился в бурную литературную жизнь города. Равняясь на популярных черновицких лириков, в 19 лет Нафтали Герц решился опубликовать свои стихи в газете «Черновицер блэтер» («Черновицкие листки»). Поэта похвалили старшие товарищи.

 

Благо сюжетов для стихов в межвоенных Черновцах хватало. И это не только любовные истории, характерные для молодых строк, или же красота родного края. Как и многие его ровесники-евреи, жившие в Королевстве Румыния, юноша увлекся левыми идеями. Еще в родном Сторожинце Нафтали Герц начал распространять антиправительственные листовки, доводя до истерик мать. Симпатизируя коммунистическому движению, юноша проигнорировал призыв в румынскую армию и решил скрыться в Вене. Там он повстречал самого Стефана Цвейга, который посоветовал ему переключиться с немецкого на идиш – и таким образом решил творческую дилемму, которая мучала молодого поэта.

 

В австрийской столице дезертиру удалось купить поддельные документы на имя Якуба Серфа (Якуб – в честь брата, Серф – девичья фамилия матери), и по ним уехать в Польшу. В Варшаве крышу над головой ему дал идишский писатель и фотограф Алтер Кацизне. В польской столице, бывшей тогда всемирным центром еврейской культуры, Нафтали Герц Кон стал публиковать свои стихи в бундовской прессе, а также в журналах «Литерарише блэтер» («Литературные листки») и «Литерарише трибунэ» – органе «революционных писателей и журналистов», связанном с нелегальной Коммунистической партией Польши. Печатался он под своей настоящей фамилией, превратив ее тем самым в творческий псевдоним.

 

Нафтали Герц женился на приглянувшейся ему Елизавете Гольдман – интеллигентной девушке из состоятельной варшавской семьи, работавшей учительницей. Вот только семейное счастье длилось недолго. Нелегально проживавшим в Польше поэтом занялась польская контрразведка и политическая полиция – дефензива. В 1931 и 1932-м его дважды арестовывали, водворяя в варшавскую тюрьму «Павяк», каждый раз грозя депортацией в Румынию.

 

Во время второй отсидки вышел первый 60-страничный сборник стихов и поэм Нафтали Герца «Трот нох трот» («Шаг за шагом»). Он тут же был конфискован польской полицией за свою антигосударственную направленность. Вопрос о депортации революционного поэта в Румынию был практически решен, но на помощь заключенному пришел один из лидеров Бунда, Хенрих Эрлих, а также еврейский поэт и эссеист Мейлах Равич. Благодаря их заступничеству Нафтали Герц Кона по линии МОПРа (Международной организации помощи борцам революции), коммунистического аналога Красного Креста, обменяли на польского шпиона, отбывавшего срок в СССР.

 

Вместе с семьей еврейский поэт оказался в Харькове, тогдашней столице Советской Украины. В СССР Кона приняли хорошо и сразу же дали работу, несмотря на то что говорил он только на идише, немецком и румынском. В 1934 году его приняли в Союз писателей, дали возможность печататься в Москве и Харькове. В 1935 году издали в Минске первую книгу: ту же «Шаг за шагом», которую когда-то арестовала польская полиция. Он переработал ее и расширил в два раза.

 

Как человек прозорливый и предельно честный, Нафтали Герц Кон очень быстро понял всю лживость советской системы. Его шокировали последствия Голодомора: в харьковских подворотнях умирали подавшиеся в город крестьяне, а местные власти даже не могли вовремя убрать трупы.

 

Материальное благосостояние пролетариата и творческой интеллигенции также повергало писателя в шок. Арестованный в июне 1938 года советский писатель Яков Кальницкий, обвиненный в членстве в «антисоветской сионистской шпионской организации», в одном из своих заявлений показывал, что Нафтали Герц Кон всё время жаловался на материальные трудности: «…каждому кричал, что честному писателю в советской стране прожить невозможно».

 

Вскоре настала череда и самого Кона, арестованного вслед за Кальницким осенью 1938 года. Под давлением поэт вынужденно подписался под составленным следователями текстом показаний, о том, что в период жизни в Румынии и Польше занимался провокаторской деятельностью, состоял в Бунде и перед выездом в СССР был завербован польскими разведывательными органами. В 1937 году за такое расстреливали, но, попав в застенки во время очередной чистки силового аппарата, Кон смог выжить. В конце 1939 года от своих показаний, выбитых силой, он отказался. Следствие дело пересмотрело, но его антисоветские высказывания были изобличены многочисленными показаниями свидетелей. В итоге его отправили в ГУЛАГ «всего» на три года.

 

В марте 1941 года Нафтали Герц Кон вернулся из лагеря в Харьков. Не успев отпраздновать с женой окончание ее учебы в Харьковском мединституте, поэт вынужден был снова покинуть город. Во время Великой Отечественной войны вместе с маленькими дочерями Витой и Инной и женой Елизаветой поэт находился в Казахстане. В эвакуации Нафтали Герц Кон по приглашению писателя Ицика Фефера начал сотрудничать с Еврейским антифашистским комитетом.

 

Очередные проблемы с властями у Нафтали Герц Кона начались вскоре после освобождения Украинской ССР от немецких войск. В начале сентября 1944 года литератор по заданию Еврейского антифашистского комитета приехал в Черновцы. Он должен был проверить целый шквал жалоб и слухов, поступавших в комитет из Черновцов.

 

Местные жители утверждали, что возвращающихся в Черновцы еврейских беженцев принялись насильно мобилизовывать на предприятия Урала, а затем и Донбасса. Доходило до того, что людям не давали прописываться в родном городе или высылали из Черновцов, несмотря на наличие у них рабочего места.

 

Ходили также совершенно невероятные слухи – о том, что отправленных на трудовой фронт женщин вынуждали заниматься проституцией. Подобные разговоры нередко приводили к серьезным эксцессам. В одном из черновицких военкоматов, где оформляли документы мобилизованным на работы, шесть женщин, боясь позора, выпрыгнули из окон второго этажа на мостовую.

 

Атмосфера накалялась в том числе и из-за писем, в которых земляки в красках описывали уровень жизни в Советской России и отношение к «западникам». Не привыкшие к стройкам коммунизма черновчане впадали в панику. Жаловались тамошние евреи в Еврейский антифашистский комитет и на антисемитизм местных властей, в особенности председателя Черновицкого горсовета Кошевого.

 

С атмосферой в Черновцах Нафтали Герц Кон и присоединившаяся к нему еврейская поэтесса Рива Балясная, приехавшая в город собирать материалы для книги, познакомились сразу. Литераторы решили навестить семью, которая получила шокирующее письмо с Урала, и лично удостовериться в правдивости сказанного. Быстро найдя нужную квартиру, Балясная и Кон постучали в двери. Квартира оказалась не заперта, но ни в коридоре, ни в гостиной никого не было. Посредине гостиной стоял стол, а на нем лежало то самое письмо. Растерявшиеся литераторы его прочитали, но, как ни звали хозяев, никто к ним так и не вышел.

 

Остановившись в гостинице «Палас», Нафтали Герц Кон снова пошел на разведку в город. Там он случайно узнал, что друг его детства, поэт Янкев Фридман, вернулся из Бершади, куда его во время войны депортировали румыны, и живет в Черновцах. На квартире у старого товарища сцена c пустой квартирой повторилась. Только двери в этот раз были заперты.

 

Выглянувшие на стук соседи сообщили, что никакой Фридман в квартире никогда не жил. В полном замешательстве писатель вышел на улицу и начал прохаживаться у подъезда. Вдруг к дому подошла какая-то женщина, поинтересовавшаяся у Кона, кого тот разыскивает. Убедившись после долгих расспросов, что литератор действительно лично знал Фридмана, женщина назвалась его женой и повела гостя в ту самую квартиру, куда Кон перед этим безуспешно стучался. После сказанного женой кодового слова и фразы на идише – «Ничего, можешь выйти!» – изможденный и очень осунувшийся Янкев Фридман открыл двери. Как оказалось, он прятался в каком-то тайнике в недрах квартиры. Черновчане в самом деле боялись выходить на улицу, дабы не попасть под облаву милиции и принудительную отправку вглубь СССР.

 

Засвидетельствовав творящийся в городе беспредел, Кон и его спутница Балясная отправились на разговор с заведующим Черновицкого облисполкома Дыдиком, который принял посетителей недружелюбно и фактически выставил за дверь.

 

Первый секретарь областного комитета партии Зеленюк был куда доброжелательнее и даже разрешил поэтам провести 7 сентября 1944 года специальный митинг для еврейского населения. Мероприятие проходило на идише, с большим аншлагом: на нем присутствовало около 2000 человек. После разговора Кона и Балясной с руководством города и проведенного митинга мобилизация на трудовой фронт приостановилась.

 

По итогам командировки возмущенный до глубины души поэт предоставил Еврейскому антифашистскому комитету развернутый отчет. В нем он в красках описал, как евреи из восточных провинций Буковины, которые после договора 1940 года остались за Румынией, бродили по Бессарабии, поскольку их нигде не хотели прописывать или давать официальный статус. Без прописки в СССР было невозможно устроиться на работу; бывших жители Румынии не выпускали обратно, но и нормально легализоваться в стране советов тоже не было возможности. Досталось и черновицким властям, которые возвратившихся из лагерей Транснистрии евреев остановили в предместье Жучка, у моста через Прут, но в город не пускали. Коренных жителей Черновцов, которые отсидели сроки в румынских лагерях, не впускали в родной город. Всё, по словам поэта, решалось только с помощью взяток.

 

«Вскоре людей неожиданно стали хватать на улицах, ночью на квартирах или возле милиции, где они стояли в ожидании прописки, отводить в здание районного Совета и после нескольких дней пребывания на положении арестантов, без пищи, без одежды, сажать в вагоны и отправлять на Урал, а позднее в Донбасс», – гневу поэта не было предела. – «Если предъявлялась справка о работе или справка о том, что данное лицо по закону мобилизации не подлежит, то документы эти отбирали или попросту рвали». Писал он и про то, как евреев из Восточной Буковины, иностранных подданных, хватали и отправляли на работу в Свердловск, а иногда и вовсе разлучали семьи, оставляя детей в Черновцах и высылая их матерей на восток СССР.

 

Как человек смелый и прямолинейный, в отчете Кон высказал свои соображения по поводу происходящего: «…это вообще не мобилизация, а просто хотят изменить состав населения города». Оснований для таких выводов у него было достаточно: в Черновцы из самых отдаленных уголков СССР присылали чернорабочих, а местных высококлассных специалистов-евреев выдавливали из города.

 

В конце отчета поэтом был предложен целый комплекс мероприятий по нормализации обстановки в городе. В тексте он подчеркнул, что всех тех людей, которые были неправомерно высланы из города, нужно немедленно вернуть в Черновцы. Одно из требований касалось культуры: поэт говорил о необходимости организовать еврейскую библиотеку, еврейскую художественную самодеятельность, открыть газету на идиш и заняться проблемами еврейских школ.

2_Kon_www.jpg

Кон остался в Черновцах и немного погодя перевез туда свою семью, поселившись в центре города. Обстановка в городе оставалась напряженной. В декабре 1944 года представители черновицкого духовенства и интеллигенции были обвинены в причастности к подпольной еврейской организации и арестованы органами МГБ.

 

После открытого выступления Нафтали Герц Кона против несправедливостей в отношении евреев за ним стали наблюдать. Переселившийся в Черновцы поэт стал фигурантом агентурного дела «Бундовцы», по которому кроме него проходили и другие представители городской еврейской интеллигенции: писатель Гершл Винокур, поэт и драматург Мойше Пинчевский, адвокат Эсфирь Берштейн.

 

Черновицкое МГБ располагало информацией, что во время разговора с представителями Черновицкого раввината, впоследствии арестованными, Кон назвал местное партийное и советское руководство антисемитским. На вопрос одного из раввинов по поводу репатриации еврейского населения в Палестину поэт отвечал обнадеживающе: «Рузвельт высказал мнение, что Буковина и Галиция должны принадлежать Восточной Европе, и поэтому евреи, проживающие там, будут иметь возможность выехать в Палестину».

 

В конце концов против поэта было заведено агентурное дело. Профессиональные агенты МГБ по кличке «Ляудо» и «Кант» сообщали в «контору», что у адвоката Эсфири Берштейн и ее знакомой Таубы Фукс собиралась интеллигенция, которая «возводила клевету» на советскую власть, членов партии и вообще Советский Союз. Там же живо обсуждалась идея создания независимого еврейского государства в Палестине и выезда туда советских евреев.

 

Агенты утверждали, что недовольные советскими порядками Нафтали Герц Кон и его приятель Пинчевский договорились, что в случае отказа на выезд в Румынию они убегут туда нелегально. Серьезное подозрение вызывал у агентов также сбор Коном материалов о жизни евреев Буковины и Бессарабии для подготовки антисоветской книги «Правда об СССР», которую он якобы планировал опубликовать после бегства за границу.

 

Еще один агент Черновицкого УНКГБ – «Ники» – 18 сентября 1944 года подтвердила донесения «Канта» и «Ляудо». Поэт в ее присутствии рассказывал черновчанам о том, что «…в России очень плохо, процветает антисемитизм… и если он мог бы найти документы, он тоже убежал бы в Румынию, но… боится, чтобы его не поймали». Всех собравшихся поэт также агитировал, чтобы они прятались и ни в коем случае не ехали на Донбасс. В своем донесении «Ники» подтвердила, что писатель говорил евреям: хорошо будет только в Палестине.

 

За Нафтали Герц Коном неусыпно следили и во время его командировок для сбора материалов. При встрече в молдавском городе Сороки с агентом по кличке «Енисей» поэт говорил, что национальная политика Советского Союза соответствовала «колониальной политике крупнейшего капитализма», а также утверждал, что построение социализма в отдельно взятой стране – утопия. В отношении еврейского вопроса Кон был столь же категоричен: «…Когда евреи будут иметь свое государство и своих представителей во всех странах, тогда только евреи станут равноправными членами человечества». Останавливаясь на собранных им в Буковине и Бессарабии материалах, Кон сказал «Енисею»: «Я надеюсь напечатать эти материалы за границей. Я не могу равнодушно смотреть на то, как фальсифицируется история… я поставил перед собой задачу осветить этот темный уголок».

 

В апреле 1946 года замминистра государственной безопасности УССР отправил письмо на имя замначальника 2 управления МГБ СССР Ильюшина, где имя Кона фигурировало среди других еврейских литераторов, замеченных в националистических проявлениях. Разработка писателя пошла скорее.

 

Черновицкие чекисты вскоре запросили у своих киевских коллег: кто такой Кипнис, с которым Кон ведет активную переписку? Из Киева пришел ответ: «Кипнис Исаак Нухимович – еврейский писатель, разрабатывается нами по агентурному делу “Круг”». Связь Кона с Кипнисом, по данным сотрудников 2 Управления МГБ УССР, заслуживала серьезного оперативного внимания.

 

В целях активизации разработки связей фигурантов агентурного дела «Круг» в Черновцы был вызван квалифицированный агент Серафимов. Особая роль отводилась «Канту», назначенному органами главным надсмотрщиком за еврейской творческой интеллигенцией.

 

Близко к себе Нафтали никого не подпускал, а агента «Канта», известного черновицкого писателя Гирша Блоштейна, откровенно недолюбливал. Поэтому в октябре 1946 года органами была запланирована специальная операция по «сближению» Кона с агентом «Кантом». Чтобы затесаться в доверие, «Кант» должен был отказаться в пользу поэта от должности журналиста в газете «Эйникайт». О своем заявлении агент должен был рассказать Кону и таким образом снискать его расположение. Агенту также предписывалось очень осторожно сфотографировать «националистическую рукопись» Нафтали Герц Кона – черновик его «Вавилонской башни».

 

Кон стал работать в «Эйникайт». По рекомендации Еврейского антифашистского комитета он также делал переводы с румынского для Министерства иностранных дел СССР.

 

В ноябре 1946 года 2 Управление МГБ еще раз напомнило Черновцам, что разработке поэта нужно уделить самое серьезное внимание. В особенности руководство беспокоило письмо Кона к проживающему в Лодзи писателю Ицхаку Ионасовичу, где в завуалированной форме содержались вопросы по поводу возможности нелегального перехода в Польшу.

 

Всё ускорилось после 20 ноября 1948 года, когда по решению Политбюро ЦК ВКП(б) Еврейский антифашистский комитет был распущен. Были закрыты также газета «Эйникайт» и выпускающее ее издательство «Дер Эмес» («Правда»), на тот момент – последняя еврейская газета и последнее еврейское издательство в стране. В Черновцах сразу же была закрыты школа с обучением на идише и Украинский государственный еврейский театр.

 

Начавшийся в январе 1949 года разгром еврейской культуры сразу же отразился на еврейских писателях, поэтах, журналистах и драматургах. МГБ запросил у агента «Львова» специальную характеристику еврейских писателей. В подготовленной к 1 марта 1949 года записке утверждалось, что среди всех еврейских писателей Бессарабии и Буковины «особые сомнения» у «Львова» вызывал поэт Нафтали Герц Кон.

 

«Эта группа живет своей обособленной жизнью, всеми своими корнями связана с прошлым буржуазно-румынско-еврейской литературной среды», – рапортовал «Львов», отмечая, что проводимые бессарабцами «националистические литературные вечера» возмущали даже газету «Эйникайт».

 

В марте 1949 года Нафтали Герц Кона арестовали. Поэт обвинялся в том, что по заданию «американского разведчика» Бен-Циона Гольдберга, который в действительности возглавлял Национальный комитет американо-советской дружбы, в 1946 году был направлен на Донбасс, где собирал шпионские сведения о советской промышленности и через Еврейский антифашистский комитет пересылал их в США.

 

Дело поэта во многом строилось и на его отчете о безобразиях в освобожденных Черновцах. В ноябре 1949 года те самые советские бюрократы, фигурировавшие в написанном в 1944 году Коном отчете в качестве лиц, творивших беззакония, писали в следственные органы, что отчет поэта «от начала до конца является тенденциозным, антисоветским документом, который грубо извращает действительность и содержит гнусную клевету на советские и партийные органы Черновицкой области».

 

К делу приобщили намерения поэта бежать за границу и опубликовать там антисоветское произведение под названием «Вавилонская башня».

 

Нафтали Герц Кон не подписал признание. За это во время допросов его жестоко избивали. Он получил серьезную травму головы, из-за которой всю жизнь потом мучился головными болями и бессонницей. В августе 1950 года «тройкой» МГБ еврейский поэт Нафтали Герц Кон был приговорен к 25 годам исправительно-трудовых работ.

 

Последний свой срок в СССР он отбывал в Спасске возле Караганды. Лишь через несколько лет он получил послабление условий содержания; его семья наконец получила от мужа и отца весточку, и начала помогать заключенному посылками. Как и многие его репрессированные коллеги, в 1956 году поэт был реабилитирован и освобожден из сталинских застенков. Его физическое состояние было настолько плачевным, что он не смог сразу вернуться домой. Три месяца после освобождения Нафтали Герц Кон провел в одном из московских госпиталей, где лечил полученные во время следствия и отсидки заболевания.

 

Когда ситуация в стране немного успокоилась, жена поэта подала заявление о репатриации в Польшу. Летом 1959 года вместе с супругой и дочерьми Кон смог уехать из СССР в Варшаву. Поэт снова начал много писать. У него началась бурная переписка с коллегами по профессии, жившими в Израиле, США, Латинской Америке.

 

В польской столице ощущался воздух свободы, поэтому Нафтали Герц Кон, после стольких лет лишений в Советском Союзе, ошибочно принял ПНР за Запад. Между тем чекисты знали о его позиции и вскоре протянули свои щупальца за полупрозрачную польскую границу. Заcучив рукава, за дело вновь взялась агентура. Новым агентом был молодой человек, врач, сын одного из видных черновицких евреев, которого Нафтали Герц Кон принял у себя в Варшаве с распростертыми объятиями. Польским спецслужбам Нафтали был совершенно неинтересен, но советский КГБ, надавив на поляков, снова смог упрятать литератора за решетку.

 

Через девятнадцать месяцев после своего переезда в Варшаву, в декабре 1960 года, поэт был арестован Службой безопасности МВД ПНР, изъявшей у писателя двадцать одну папку, семь из которых были сохранены в качестве вещественных доказательств. Если в 1938 году Герц Кон был объявлен польским шпионом, то в конце 1960 года он был назван шпионом израильским. Всё дело в том, что в Варшаве поэт познакомился с работниками израильского консульства и даже иногда принимал дипломатов у себя дома.

 

Смехотворное обвинение в шпионаже было отведено, так как никаких доказательств измены польские и советские спецслужбы не имели. Пришлось вытащить на свет давнишнюю статью Кона об ужасном положении евреев в Румынии, сделанную для польской печати, которую с горем пополам смогли записать в «антисоциалистическую» пропаганду. Варшавским повятовым судом Нафтали Герц Кон был приговорен к одному году тюрьмы. К делу были приложены донесения молодого агента, про что стало известно только в начале 2000-х гг.

 

К этому времени он провел в застенках уже около 15 месяцев, поэтому сразу после судебного заседания его из-под стражи освободили. Домой, правда, ехать не позволили. Три месяца Нафтали Герц Кона держали в психиатрической лечебнице, хотя в его болезнь никто не верил. Всё время своего «лечения» он провел не в палате, а у главного врача в кабинете: за интеллектуальными беседами и кофе. А иногда – в шикарной библиотеке у пана доктора на вилле.

 

Незадолго до ареста Кон получил корректуру своего нового сборника стихов, который должен был быть издан варшавским издательством «Идиш-Бух». Понятное дело, после отсидки никакой речи о печати сборника идти не могло. Поэт также потерял работу в газете «Фолкс Штиме» («Голос народа»). Другой подобной работы в Польше для него не нашлось, а польского языка Нафтали Герц Кон почти не знал. Стало ясно, что страну нужно срочно покидать.

 

Впрочем, в Польше Нафтали Герц Кон оставаться никогда не собирался. Путь еврейского поэта мог лежать только в Эрец-Исраэль! В Израиле у писателя жили брат Яков и родственники жены. Наконец, в 1965 году власти разрешили ему покинуть Польшу и уехать на Святую землю.

 

В Израиле поэту было сложно финансово – он лишь изредка печатался в идишских изданиях – но легко морально. Вокруг наконец-то были свобода и люди из его молодости! Влюбившись в страну с первого взгляда, он однажды устроил по ней поход, который занял около трех недель.

 

В марте 1966 года израильский журнал «Лебенс Фраген» сообщал о встречах Нафтали Герц Кона с читателями в Тель-Авиве, во время которых репатриант рассказывал о своей работе в качестве корреспондента Еврейского антифашистского комитета в Буковине. Теперь совершенно открыто, не боясь ареста, он смог публично обличить враждебность советской власти к жертвам нацизма, возвращавшимся после войны в Черновцы.

 

В том же 1966 году в Тель-Авиве был издан сборник стихов и поэм Нафтали Герц Кона под названием «Фаршрибн ин зикорн» («Записано в памяти»). Этот сборник можно рассматривать как путеводитель по его жизни. Стихи отправляют читателя в путешествие, которое начинается с раннего увлечения автора коммунизмом и его обещанием искоренить антисемитизм и открыть безграничные возможности для расцвета еврейской жизни и культуры. Затем автор говорит о своей душевной боли из-за несбывшихся мечтаний, о своей личной борьбе за выживание в советской диктатуре и захваченной коммунистами Польше.

 

Подорванное советскими лагерями здоровье привело к ранней смерти поэта. Нафтали Герц Кон скончался совсем не старым, в возрасте 61 года. В прощальном письме, которое поэт написал в 1949 году в тюрьме, думая, что конец совсем близок, он обозначил свое жизненное кредо: «Я писал исключительно то, что диктовали мне сердце и совесть, и моим девизом в жизни была правда, и еще раз правда...» Мы его помним.

2244_top_main_1207.jpg