К

 
1_Kaner_www.jpg

Семен Канер

1912 г. р.
 

18 сентября 2021 года свое 109-летие отпраздновал один из старейших евреев в мире – Семен Маркович Канер! Проект «Еврейские герои» присоединяется к поздравлениям и желает Семену Марковичу счастья, крепкого здоровья и неугасающего интереса к жизни!

 

Семен Маркович Канер родился 18 сентября 1912 года в местечке Смотрич Каменец-Подольской области. Уже на рубеже XVIII-XIX столетий Смотрич считался чисто еврейским местечком. Христиане, хоть и составляли на бумаге немалый процент населения, жили компактно и лишь в предместьях. 

 

У родителей Канера, Менделя и Хаи, было три сына и две дочери. Семья жила скромно, получая доход с небольшой красильной лавки. Как того требовала традиция, родители Семена отвели его малышом в хедер. Лучшим учителем для маленьких евреев в Смотриче тогда считался ребе Моше, а детей постарше – Хумешу, Раши и Гемаре – учил ребе Вофси. Впрочем, проучившись несколько месяцев в хедере, мальчик еврейскую науку бросил. Суровый меламед нещадно лупил детей линейкой по пальцам – и за дело, и за лишние вопросы. Семен предпочел обойтись без такой дрессировки.

 

В годы Гражданской войны власть в Смотриче менялась настолько часто, что люди действительно ложились спать при одной власти, а вставали на следующий день уже при другой. Практически каждая новая власть считала своим долгом обязательно устроить еврейский погром. Семен Маркович всю жизнь вспоминал, как крестьянские банды, деникинцы, отряды красноармейцев смерчем проходили по Смотричу, забирая жизни ни в чем не повинных людей. Не отставали от других и петлюровцы, чей штаб разместился в Каменце-Подольском. За расправы над мирным населением украинцам несколько раз пришлось расстреливать своих же военнослужащих. Когда в 1919 году в местечко вошли поляки, они развлекались тем, что стригли бороды у религиозных евреев, которые потом месяцами не могли показаться на людях. 

 

В 1920 году в Смотриче окончательно установилась советская власть. Семен пошел в Смотричскую семилетнюю единую трудовую школу, которую успешно окончил. После семи классов юноша поступил в техникум механизации сельского хозяйства в Новой Ушице, поселке в Хмельницкой области. Учеба пришлась на разгар голода в Украине. Молодому человеку ничего не оставалось, как вернуться домой в Смотрич. Семен стал помогать отцу зарабатывать на жизнь. Он трудился на мельнице, заменив соседа, которого навсегда из дома забрали сотрудники ОГПУ.

 

Несмотря на трудности, Семен дал себе обет во что бы то ни стало пойти учиться дальше. До войны в институт принимали только после 10-летней школы, поэтому, когда обстановка в Смотриче немного улучшилась, парень решил идти на рабфак. Зимой 1934 года Семен подался за наукой в Одессу, но там, как выяснилось, нужна была прописка. Выход из ситуации был нестандартным: молодой человек обратился за заветной бумагой к директору местного жилищно-коммунального хозяйства. Тот был готов пойти навстречу, но за свои услуги потребовал от Семена бесплатно поработать у него в организации счетоводом. На рабфак парня также отказались зачислить – в его анкете не хватало «пролетарского происхождения». Канер отчаиваться не стал и устроился рабочим на ткацкую фабрику. Трудящимся фабрик и заводов, как представителям класса-гегемона, в поступлении на рабфак отказать не могли. Схватывая всё на лету и обладая природным аналитическим умом, Семен смог трехлетний курс рабфака освоить за год. Экзамены сдал экстерном – и это при тяжелой физической работе! 

 

Юноша мечтал получить медицинское образование, но c подачей документов на медицинский опоздал. Пропускать еще один год не хотелось, поэтому Семен Маркович выбрал Одесский кредитно-экономический институт. С цифрами парень дружил и, по уже сложившейся традиции, стал украшением своего учебного заведения. В 1940 году выпускника отправили по распределению на должность экономиста в город Шымкент (Чимкент), расположенный на самом юге Казахстана.

 

В Шымкенте работать пришлось совсем недолго. Через полгода после начала Великой Отечественной войны, 16 ноября 1941 года, Семен Маркович был мобилизован в Красную Армию. Прямо из военкомата его направили в Гомельское пехотное училище, спешно эвакуированное из города Кирсанов в Каттакурган Самаркандской области Узбекской ССР. 

 

В Узбекистан из Украины вскоре приехал отец Семена, Мендель Абрамович, и его сестра с мужем. Но с родными он увиделся всего на несколько часов. В июле 1942 года, в звании младшего лейтенанта, Семен Маркович отбыл из военного училища в Семипалатинск на формирование фронтового эшелона. 

 

18 июля 1942 года он попал в действующую армию. Свежеиспеченный младший лейтенант прибыл на станцию Колодезная в 45 километрах от Воронежа. Необстрелянным новобранцам сообщили, что защитники Воронежа оставили город и отступили под ударами превосходящих сил противника.

 

Уставших и голодных солдат развернули и отправили на юг – к Сталинграду. Эшелоны, под постоянными налетами немецкой авиации, передвигались в основном ночью. До точки сбора ехали около месяца, и это были дни первых потерь среди новобранцев. Семен Маркович и его товарищи пополнили ряды 346-го стрелкового полка 63-й стрелковой дивизии, которая сражалась в районе так называемого Клетского плацдарма. С 23 июля по 23 ноября 1942 года здесь шли кровопролитные бои с 14-м танковым корпусом 6-й армии Вермахта. 

 

19 ноября 1942 года 63-я стрелковая дивизия в ходе проведения операции «Уран» прорвала первую оборонительную позицию немцев и, преодолевая их сопротивление, продвинулась до 2 км вглубь обороны противника. К исходу 20 ноября, в результате общих усилий 293-й и 63-й стрелковых дивизий, правый фланг нацистов был охвачен с востока и юго-востока. 

 

За сухими строчками официальных сводок скрывается настоящая мясорубка, в которой пришлось участвовать и младшему лейтенанту Канеру, ставшему командиром пулеметного взвода. Их рота, форсировав реку Дон, дошла до станции Серафимовичи и практически с марша вступила в бой.

 

22 ноября 1942 года, в районе станицы Распопинская, расположенной в 200 километрах северо-западнее Сталинграда, Семен Канер был контужен при бомбардировке. Санитары из соседнего подразделения обнаружили младшего лейтенанта не сразу. С поля боя его доставили в тыл уже в бессознательном состоянии, посчитав в суматохе убитым. Отцу Семена Канера в Шымкент полетела похоронка: сын погиб смертью храбрых и похоронен в братской могиле на хуторе Староклетском. Когда младший лейтенант очнулся, соседи по палате ошеломили его неприятной новостью: «Семен, а мы тебя уже похоронили!» Младший лейтенант тотчас же написал отцу о том, что он жив. По счастливому стечению обстоятельств, это письмо пришло раньше, чем отправленная перед ним похоронка. 

 

На Юго-Западном фронте Семен Маркович неоднократно встречался со смертью лицом к лицу. Однажды ночью в атаку пошла только рота Канера, которая оказалась в одиночестве на поле боя. Во время атаки выяснилось, что на флангах роты никого нет. По непонятным причинам никто другой из полка в бой не поднялся. Итальянцы и венгры быстро зажали советских солдат в клещи и вынудили сдаться в плен. Альтернативой была лишь смерть: солдаты стали живыми мишенями на прекрасно простреливаемом поле. Красноармейцев разоружили и погнали под прицелом в сторону села, где в силосных ямах уже сидели другие военнопленные и часть оставшихся местных жителей. 

 

Никто из сослуживцев Семена Марковича не проговорился, что их командир – еврей. В противном случае его бы тут же расстреляли. Рано утром 63-я стрелковая дивизия пошла в наступление, и противник, оставив пленников в покое, спешно ретировался. Подоспевшие однополчане спустили в силосные ямы лестницы и помогли пленникам выбраться наверх. Оказалось, что перед самым наступлением все получили приказ о переносе начала атаки на сутки, но роте, в которой воевал Канер, об этом сообщить забыли...

 

Вместо благодарности героическим солдатам, которые в одиночку пошли в наступление, сотрудники «Смерша» арестовали командира роты и самого Семена Марковича. «Предателей» под конвоем отправили в Рязань, где Канер просидел в тюремном подвале три недели. Придраться было не к чему, тем более что плен продлился всего одну ночь, став результатом ошибки командования. Канера вместе с командиром роты освободили и отправили назад по месту службы. 

 

C 12 августа 1943 года Семен Маркович воевал в составе 10-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, которая осенью 1943 года вошла в состав 82-го стрелкового корпуса. Вместе с десантниками Семен Маркович, по-прежнему командир взвода пулеметчиков, дошел до Днепра. 

2_Kaner_www.jpg

Во взводе Канера было три пулеметчика. Однажды, после тяжелой переправы, когда его ребята наконец-то поднялись на берег, Семен Маркович ужаснулся: одного пулеметчика не хватало. За утрату «максима» – сохранность оружия и боеприпасов командование интересовало больше всего – комвзвода вполне мог грозить расстрел. Канер ринулся на поиски. Вскоре в скирде соломы, поблизости от места привала, он нашел спящего бойца вместе с его ценным оружием. Солдат настолько вымотался за переправу, что заснул прямо за пулеметом. Никому не сказав ни слова, Канер вернул «пропажу» в расположение взвода. Про этот эпизод никто так и не узнал, ведь Канер прекрасно понимал: «особисты» легко могли повесить на пулеметчика обвинение в дезертирстве.

 

Канер также вспоминал, что их дивизия почему-то переправлялась через Днепр в светлое время суток, немцы их обстреливали с нависавшего берега и нещадно бомбили. Плавсредства взлетали на воздух от прямых попаданий, в воде взывали о помощи тонущие товарищи. Казалось, что наступил Апокалипсис. Оставшиеся в живых бойцы гребли чем попало, только бы побыстрее добраться до берега. 

 

Во время боев при форсировании Днепра, 3 октября 1943 года, Семен Маркович был тяжело ранен осколком танкового снаряда в бедро. Отойдя на правый берег реки, немцы буквально за ночь организовали мощную оборону. Сконцентрировав в районе переправы большое количество танков, они трижды отбрасывали советских солдат назад огнем из башенных орудий. Истекающий кровью Семен полз до санинструктора три часа. Тот по-быстрому наложил Канеру повязку со жгутом и отправил в тыл. До полкового госпиталя пришлось добираться тоже самостоятельно, это заняло еще больше времени. Продержался чудом. После операции Канер был направлен в Харьковский военный госпиталь, где оставался на лечении целый месяц. 

 

После тяжелого ранения Семена Марковича, как образованного и грамотного командира, в запас не списали. Командование решило направить его в должности бухгалтера полевой кассы Госбанка СССР в 92-ю отдельную гвардейскую стрелковую дивизию. В составе дивизии Канер участвовал в освобождении от немецко-фашистских захватчиков Бендер, Кишинева, Тирасполя, территории Румынии и Болгарии. День Победы Семен Канер встретил в столице Болгарии – Софии.

 

В феврале 1946 года Канер, гвардии старший лейтенант административной службы 188-й стрелковой Нижнеднепровской Краснознаменной дивизии, демобилизовался. В штабе уже лежал приказ на присвоение ему звания капитана, но Семен Маркович в армии оставаться не планировал: он спешил домой. 

 

За проявленный в боях героизм, полученные ранения и контузии Семен Маркович был награжден орденом Красной Звезды. Ветеран также является кавалером Ордена Отечественной войны I степени, у него есть медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», болгарская «За участие в Отечественной войне 1944-1945 гг.», и многие другие.

 

После демобилизации Семен Канер переехал к своей семье, вернувшейся из эвакуации, в Одессу. Только после войны стало известно, что старшая сестра Семена Марковича, Рахель Бразилер, которая осталась в Смотриче с мужем и двумя детьми, была вместе со всей семьей замучена нацистскими палачами в Каменец-Подольском гетто. Погиб в гетто и дядя Канера, Элиэзер Кац, и его жена Фейга. Их сын и двоюродный брат Семена Марковича, Файвиш, воевал и погиб смертью храбрых.

 

В Одессе ветеран не задержался. Он уехал в Омск, где жила его двоюродная сестра с детьми, потерявшая на фронте мужа. Они нуждались в поддержке, и Семен вызвался помочь родным. В Омске Семен Маркович сначала работал экономистом в банке, а затем устроился начальником финансово-сбытового отдела на военном заводе. 

 

В Омске Семен Маркович встретил свою будущую жену Анну. С ней они прожили в счастливом браке 65 лет, вырастили двоих детей. В 1980 году Канеры переехали всей большой и дружной семьей из Омска в Черновцы. Оттуда родом был зять Семена Марковича – муж дочери Раисы, выпускницы медицинского института.

 

В Черновцах его догнало эхо войны. Неожиданно Семен Маркович стал плохо себя чувствовать: в левой голени стали ощущаться резкие боли. Врачи озвучили неутешительный диагноз – саркома. Эта болезнь считалась трудноизлечимой и вела прямиком к ампутации ноги. Хорошо, что супруга Канера сама была врачом и не поверила страшному диагнозу. В Киеве нашли истинную причину болей – старый осколок, который в далеком 1943 году так и не решились вытащить врачи. Осколок удалили, и энергичный по своей натуре Семен Маркович снова вернулся в строй. 

 

Когда в 1990 году Канеры репатриировались в Израиль, Семен Маркович сразу же пошел в ульпан. Не привыкший к интеллектуальному безделью, он, 78-летний пенсионер, быстро вспомнил знакомые слова, которые слышал в своем детстве в местечке. В Израиле Канер стал членом Общества инвалидов и участников войны, хотя говорить о ней не очень любит. 

 

Молодость Семена Марковича Канера пришлась на один из самых трагических периодов еврейской истории. В раннем детстве он был свидетелем погромов, затем наступила небольшая передышка во время НЭПа, которая закончилась массовым истреблением населения Украины во время Голодомора. Потом была война. После войны начался темный этап советского государственного антисемитизма. Сталкиваясь с антисемитскими выпадами всю свою жизнь, Семен Маркович, тем не менее, был у коллег и начальства на самом хорошем счету. Руководство и сотрудники военного завода ни за что не хотели отпускать его на пенсию, настойчиво предлагая работать, сколько он захочет. Картина повторилась во время его отъезда из Омска в Черновцы. До сих пор омичи звонят ему 9 мая в Хайфу и поздравляют с Днем Победы. Его дочь Раиса, она доктор, живет в Хайфе, сын Аркадий – инженер, живет в Чикаго. У Семена Марковича четверо внуков и два правнука. 

 

8 марта 2020 года представители российского посольства вручили Семену Марковичу медаль «75 лет Победы в Великой Отечественной войне». 

 
1_Kaminskiy_www.jpg

Иосиф Каминский

1887 - 1938

Иосиф Бенционович Каминский родился в украинском Елисаветграде (современный Кропивницкий), с легкой руки большевиков ставшего в 1934 году Зиновьевском. В том же 1934 году, 28 сентября, он, востребованный практикующий гинеколог и педагог медтехникума, был арестован сотрудниками НКВД. Арестовали его не случайно. Иосиф Каминский был видным сионистом, в молодости выступал на Десятом сионистском конгрессе в Базеле. Пламенный сторонник еврейского государства в Эрец-Исраэль, Каминский остался в России. Он предпочел подпольную борьбу за права еврейского народа.

 

Родители Каминского владели когда-то в Елисаветграде пекарней. В 1917 году его отец, Бенцион Каминский, начал торговать мукой, а в 1931 году вместе с женой, Песей Абрамовной, перебрался в Москву, где жили их взрослые дети – Иосиф, Борис и Фаня. Жена Иосифа Бенционовича, Зинаида Георгиевна Шуб, происходившая из очень образованной и состоятельной семьи, была домохозяйкой. С родителями в Москву приехала и самая младшая, 12-летняя дочь Эстер.

 

В юности Иосиф Бенционович окончил городское училище в Елисаветграде. Во время первой русской революции жил в Одессе, где учился в Одесской школе мукомолов – первом в России учебном заведении для будущих работников зерноперерабатывающей промышленности. Как и большинство его сверстников, одесских гимназистов и студентов, Иосиф поддержал выступления против монархии Романовых. За участие в революционных сходках и строительство баррикад Иосиф был арестован полицией. Сидел в застенках до появления «Высочайшего Манифеста об усовершенствовании государственного порядка» 17 октября 1905 года. Своим манифестом Романовы торжественно объявили о введении гражданских свобод, и местные власти вынуждены были отпустить часть арестованных.

 

После отсидки в тюрьме молодой человек, решивший к этому времени учиться на врача, начал готовиться к экзаменам на курс гимназии. Зарабатывал в это время на жизнь он репетиторством. К 1908 году эпопея Иосифа Бенционовича со сдачей предметов экстерном завершилась. Настала пора поступать в высшую школу. Во время революции 1905 года университетам была предоставлена автономия, а процентная норма для студентов-евреев была отменена. Однако, как только революционные выступления были подавлены, всё вернулось на круги своя. Иосиф Каминский вынужден был последовать примеру многих своих предшественников, российских евреев – он уехал за границу и поступил на медицинский факультет Берлинского университета. 

 

Во время учебы Иосиф Бенционович окончательно убедился в правоте сионистского движения: не только в царской России, но даже и в просвещенной Европе евреи сталкивались с дискриминацией и открытой неприязнью. Студент окунулся с головой в еврейское национальное движение, приняв участие в сионистском конгрессе и работе сионистских организаций.

 

В 1914 году, накануне Первой мировой войны, Иосиф Каминский получил диплом врача по специальности «гинекология» и вернулся в Россию. Там иностранную степень пришлось подтверждать. Уже через год молодой специалист успешно сдал экзамены на врача в Саратовском университете. Но свои знания и умения пришлось сразу же применять на практике, и совсем не по прямой специальности. До конца Первой мировой Иосиф Бенционович служил в чине старшего ординатора военного госпиталя.

 

C 1922 года Иосиф Каминский преподавал в Московском медтехникуме «Медсантруд», а через три года был назначен заведующим гинекологическим кабинетом в одной из поликлиник советской столицы. На момент своего ареста Каминский работал доверенным врачом Райпрофсоюза Московско-Казанской железной дороги, продолжал преподавать и по совместительству служил в Первой объединенной поликлинике Московского железнодорожного узла.

 

Врач и педагог был задержан чекистами у себя дома в Малом Кисельном переулке по подозрению в контрреволюционной деятельности. Допрашивали Иосифа Каминского Яков Наумович Матусов, будущий писатель, в 1934 году служивший уполномоченным 1-го отделения Секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, а также его коллега, ставший впоследствии большим кагэбэшным чином – Гавриил Горелкин.

 

На первом допросе, состоявшемся 30 сентября 1934 года, Иосифа Бенционовича спросили, как он относится к еврейскому вопросу в СССР. Ответ арестованного был сдержанным: «У меня имеется некоторое недопонимание... газеты “Дер Эмес”». По словам арестованного врача, это недопонимание, во-первых, касалось не совсем понятной позиции советских журналистов в отношении преследования евреев властями Германии и Польши. Констатируя эти притеснения, большевики не поясняли, куда несчастным людям следовало деваться от фашистов. В Советский Союз беженцев не приглашали, а о том, что евреям можно было ехать на свою историческую родину – Эрец-Исраэль – в советской печати не было ни слова. Второй момент, который возмущал врача, касался отношения советских журналистов к ивриту: «Считаю неправильным проповедование газетой “Дер-Эмес” запрета древнееврейского языка в Советском Союзе». И с легким сарказмом, несмотря на свое положение, добавил: «Закона о запрещении иврита в СССР как будто бы нет!?» Следователь пытался задавать откровенно провокационные вопросы: «Считаете ли вы организацию “Тарбут” контрреволюционной?» – «Не вижу ничего антисоветского в существовании организации вроде “Тарбут”, в задачу которой входило бы распространение иврита как языка, и только».

 

На допросе выяснилось, что Иосиф Бенционович в 1925-1926 годах около полугода состоял в так называемом «легальном Гехалуце». «Гехалуц» –сионистская организация, целью которой была подготовка еврейской молодежи к поселению в Палестине. К 1923 году она раскололась на две фракции, одна из которых ушла в подполье, а другая, пытаясь лавировать в условиях большевистского террора, легализовалась. Характерно, что в уставе легального «Гехалуца» сохранялся пункт о «строительстве торгового центра в Эрец-Исраэль», а большинство его членов вынужденно сотрудничало с властями. Когда в 1926 давление властей на организацию усилилось, а штаб-квартира «легальных» сионистов в Москве подверглась обыску, из «Гехалуца» Иосифу Бенционовичу пришлось выйти. Однако взглядов своих он не поменял.

 

В эти годы конторы и фабрики, общественные организации и просто городские улицы кишмя кишели секретными сотрудниками сталинской охранки. Это ни для кого не было секретом. Но Каминский, сам иногда проявлял неосторожность и открыто читал в общественном транспорте газеты на иврите. Следствие предполагало, что размеренная жизнь московского врача была лишь ширмой для подпольной деятельности.

 

В записной книжке Иосифа Бенционовича, найденной при обыске, сотрудники НКВД нашли интересующие их фамилии: Баазов и Кугель. Каминский пояснил, что знаком с ними несколько лет, но ничего не знает об их политических взглядах. Нашли также рукопись, «тенденциозно» рисующую нерадостную картину положения народа в Советском Союзе. Этот документ чекистов особенно заинтересовал: «С какой целью написали эту рукопись?» – «Рукопись я написал в состоянии душевного раздражения, не преследуя никакой цели». Однако следствие располагало полученной из надежных источников информацией, что московский врач писал такие вещи не в стол, а для публикации в Палестине. 

 

В найденном документе говорилось, что советских граждан из-за бездарной большевистской экономической политики ожидало лишь вымирание. Массовый голод, охвативший в 1932-1933 годах всю территорию Украинской ССР, Поволжье, Кавказ, Сибирь, Белоруссию и Казахстан, прекрасно иллюстрировал всю тяжесть сложившейся ситуации. В своей рукописи Каминский уделил внимание и цветущему пышным цветом антисемитизму, не только «уличному», но и витавшему в высоких кабинетах чиновников. Еще одна «победа» советской власти, проповедовавшей интернационализм, но на деле стравливающей между собой различные народы, населявшие «красную империю», оказалась мыльным пузырем. Иосиф Бенционович прошелся и по «специфическому режиму», строящемуся на диктатуре одной лишь партии, полностью запретившей в стране общественную жизнь. 

 

По информации следствия, врач Каминский приложил руку и к изданию нелегального сионистского информационного бюллетеня, распространявшегося по советским городам «Мерказом» – центральным комитетом подпольной сионистской организации. Этот факт врач также на следствии сначала отрицал. Мол, он всего лишь брал газету «Давар» для собственных нужд и для знакомых делал выписки с переводом на русский – всем же евреям интересно, что происходит в Палестине!

 

В конце октября 1934 года чекисты всё еще пытались получить от Каминского показания. Во время допроса, состоявшегося 21 октября 1934 года, Иосиф Бенционович признался в том, что считал желательным создание в СССР сионистской организации, которая оказывала бы людям содействие в выезде в Палестину. Однако он настаивал на том, что такой структуры в стране нет: «Сионистской организации в СССР не существует… Я слышал, что в отдельных городах имеются считанные лица с приблизительно такими же взглядами, но они организационно не связаны между собой».

2_Kaminskiy_www.jpg

16 ноября 1934 года у аппарата ГУГБ НКВД, торопящегося с посадками, начали сдавать нервы. «Состоите ли вы членом организации, именующей себя “Алгемейн-Сион”?» – наседал следователь. Иосиф Бенционович стоял на своем: ничего по существу добавить к своим показаниям не могу, в Центральном комитете «Алгемейн-Сион» никогда не состоял. «Были ли вы с Борисом Декслером и Сашей Базовым в гостинице “Националь”?» – сотрудники были весьма неплохо осведомлены обо всех передвижениях арестованного врача – «Случаев совместного пребывания с Декслером и Базовым в гостинице “Националь” я не припоминаю».

 

В Бутырском изоляторе врачу сиделось тяжело. У арестованного изъяли очки, без которых он обходиться не мог, Иосифа Бенционовича мучила тяжелая подагра и острые сердечные боли – Каминский страдал пороком сердца. Его жена, Зинаида Георгиевна, засыпала НКВД просьбами разрешить мужу свидание с ней и дочерью Эстер, и принять во внимание его состояние здоровья. Всё тщетно – чекистам нужны были людские жизни.

 

В своем заявлении, поданном 16 декабря 1934 года в следственную часть НКВД, врач указал, что предыдущий протокол ему пришлось подписать в половине четвертого утра, когда он уже ничего не соображал. «Считаю своим долгом заявить, что термин “организация” неправильно применен мною, так как то неорганизованное движение … не укладывается в понятие организации», – все политические, попавшие в чекистские застенки, знали, что за организованную деятельность наказание было строже.

 

После пяти месяцев ночных допросов и всяческих издевательств Иосиф Бенционович вынужден был подписаться под протоколом, в котором он признавался в том, что участвовал в сионистском движении. Каминский показал, что не позднее весны 1933 года, по приглашению уехавшего в Палестину ивритского писателя Авраама Криворучко-Карива или какого-то другого сиониста, он пришел на встречу с незнакомым ему человеком. С Криворучко арестованный был знаком еще по «Гехалуцу», вопросы на встрече предполагалось обсуждать серьезные – о сионистском движении в Советском Союзе. Незнакомцем оказался Моисей Ехилевич Бронштейн-Лемперт, член московского гдуда (батальона) организации «Ха-Шомер ха-Цаир», наслышанный о взглядах врача. По словам Каминского, Моисей Бронштейн предложил ему принять участие в деле оказания помощи ссыльным и заключенным сионистам. Человек идейный, преданный борьбе за будущее еврейского народа, Каминcкий сразу же согласился.

 

Моисей Бронштейн связал Иосифа Бенционовича еще с одним соратником – Виктором Рафаиловичем Кугелем. Виктор Кугель был специалистом по печатным машинам и работал в одной из московских типографий. Работал в журнале «Театр и искусство», заведовал также издательствами журналов «Сатирикон» и «Синий журнал». На Виктора Кугеля и Иосифа Каминского была возложена ответственная задача. На конспиративной квартире активистов встретил посланец «Джойнта» в России Иосиф Розен, который передал на помощь репрессированным две тысячи рублей. 

 

Немного позже к подполью присоединился еще один человек – «Саша» из Сионистской трудовой партии «Цеирей Цион». Его настоящего имени никто не знал. Группа встречалась на конспиративных квартирах, пытаясь налаживать связи с оставшимися на воле активистами еврейского национального движения. Во время одного из таких собраний и возникла идея – написать и принять голосованием в узком кругу меморандум о положении евреев в СССР для информирования сионистских организаций в Палестине. Текст меморандума написал на иврите Моше Бронштейн, а после его скоропостижной смерти Иосиф Бенционович перевел документ на русский и литературно обработал. Текст меморандума и был на тех двух листках, которые нашли у Каминского во время обыска. Один экземпляр текста малознакомый Иосифу «Саша», по его словам, отправил в Палестину, а черновики остались у Каминского.

 

После смерти Моисея Бронштейна встречи членов подполья проходили на квартирах у Иосифа Каминского и Виктора Кугеля. На одном из собраний сионисты решили издавать бюллетень. Иосиф Каминский предложил название «Ал ха-Мишмар» («На страже»), а «Саша» придумал подпись – «Объединенный мерказ сионистских организаций в СССР». «С этого момента, – подписывается под протоколом допроса Каминский, – мы фактически взяли на себя функции мерказа». Иосиф Бенционович лично начал делать для бюллетеня переводы статей из газет на иврите, издававшихся на территории Британского мандата в Палестине. 

 

В 1934 году на связь с группой вышел религиозный еврей Борис Моисеевич Декслер, бывший минчанин, работавший фотографом Московской фабрики № 1 спортинвентаря. Он сообщил подпольщикам, что параллельно им действует недавно созданная им сионистско-религиозная молодежная группа. Декслер пригласил Иосифа Каминского и его товарищей на «ханукальную вечеринку», где обе организации договорились о совместных действиях. 

 

В мае 1934 года Борис Декслер поднял вопрос о необходимости связей с сионистами с периферии. Он лично вызвался поехать по городам и местечкам Украины. По результатам поездки Декслера в середине лета 1934 года в гостинице «Националь» состоялось совещание подпольщиков. Из Тбилиси приехал видный сионист и раввин Давид Баазов, к которому в номер пришли Иосиф Каминский, Виктор Кугель, Авраам Карив, «Саша» и Борис Декслер. Последний прочитал доклад о положении сионистских групп в Одессе и Киеве, и предложил созвать конференцию всех представителей сионистских групп. На конференции предполагалось выбрать правомочный центральный комитет и активизировать деятельность. Декслер настаивал на том, что существующий «мерказ» не был правомочным и слабо себя проявлял.

 

Иосиф Бенционович предложение Декслера не поддержал и аргументировал это тем, что все собравшиеся представляли из себя лишь инициативную группу, но не центральный комитет. Каминский считал, что даже бюллетень нельзя было подписывать от имени центра, которого, в сущности, не было. «Саша» также не согласился, он считал, что созыв конференций в сложившихся условиях был слишком сложным и поэтому нежелательным делом. 

 

Летом 1934 года к группе приезжал представитель сионистского подполья из Ленинграда – Александр Зархин. Встретившись с Каминским и Декслером, Зархин рассказал о наличии соратников в Ленинграде и предложил совместные действия. Согласно протоколу допроса, среди сионистов, связанных с группой Каминского, был «тарбутник» Краснопольский из Саратова, а также москвич, убежденный сионист, геодезист Федор Ильич Выдрин.

 

В организации Иосиф Бенционович пользовался непререкаемым авторитетом. Когда собирались члены сионистского подполья, никто не садился за стол, пока не появлялся Иосиф Каминский. Прекрасный оратор, интеллектуал и полиглот, он объединял людей и вселял в них надежду на перемены. 

 

В самом начале января 1935 года следствие против Каминского было закончено. Сложно сказать, какие из предъявленных ему большевиками обвинений были правдой, а какие – их вымыслом, но 15 февраля 1935 года Особое совещание при НКВД осудило героя за участие в антисоветской организации по статье 58-10,11 на 5 лет исправительно-трудовых лагерей. Осужденного «тройкой» сиониста отправили в Мариинск, в распоряжение начальника Сиблага, и взяли на особый учет. 

 

Когда осенью 1937 года набрала силу волна Большого террора, третий отдел Сиблага, засучив рукава, принялся фальсифицировать новые уголовные дела в отношении ранее осужденных «политических». В спущенной директиве от лагерного руководства требовалось «изъять» всех «социально-чуждых» элементов: националистов, бывших царских и белых офицеров, служителей культа и кулаков.

 

Характеристика, выданная начальником Бийского отделения Сиблага на Иосифа Каминского, была отрицательной. Мало того, что халатно относится к своим обязанностям (и это в отношении блестящего врача с 25-летним стажем!), так еще смеет систематически рассказывать другим «зэкам» анекдоты, компрометирующие вождей партии и советскую власть. Вердикт – «неисправимый».

 

Вскоре, 3 марта 1938 года, Иосифа Бенционовича водворили в крытую тюрьму внутри Бийского лагеря. Уполномоченный третьей части Голубев, шпионивший за заключенными, обвинял арестованного сиониста в причастности… к «контрреволюционной кадетско-монархической повстанческой организации “Российский общевоинский союз”», якобы созданной в системе сибирских лагерей по указанию заграничного центра. Легенда состояла в том, что Иосиф Каминский, сионист, был завербован в лагере бывшим штабным офицером колчаковской армии Всеволодом Степашкиным. Группа якобы планировала диверсии и вооруженное восстание «в период интервенции Японии и Германии против СССР». «Следствие» было окончено в день ареста. По признанию бывших сотрудников Сиблага, допрошенных уже в 1950-е годы, признательные показания из обвиняемых попросту выбивались – их получали путем применения к заключенным физических мер воздействия. Материалы дела были полностью сфальсифицированы работниками Сиблага…

 

«Тройка» при УНКВД по Новосибирской области 12 марта 1938 года вынесла по делу «РОВС» окончательный вердикт. Все 34 человека, водворенные по делу в лагерную тюрьму, были признаны виновными по статьям 58-2, 8, 9, 10, 11 УК РСФСР. Приговор – расстрел. Иосифа Бенционовича Каминского не стало 4 апреля 1938 года. По первому делу, как не вымышленный, а самый настоящий сионист Иосиф Каминский реабилитирован не был. В 1959 году дело Каминского, возбужденное против него в лагере, было пересмотрено, и его реабилитировали. 

 

Арестованный в 1934 году вместе с ним Борис Декслер выжил, чтобы в 1949 году стать «повторником» – он вновь попал в лагерь за сионизм, но по-прежнему продолжал придерживаться своих убеждений. Виктор Кугель был точно так же расстрелян в 1938 году. Лидер грузинского еврейства Давид Баазов с сыновьями тоже не избежали сталинских застенков. Удалось выжить лишь немногим. Приезжавший к Каминскому в Москву представитель ленинградского подполья Зархин уцелел, попал на фронт, а в 1947 году бежал в Эрец-Исраэль, где стал автором всемирно известного израильского «ноу-хау» – метода опреснения морской воды вымораживанием.

 

Иосиф Каминский, борец за права еврейского народа, не дожил до возрождения еврейского государства. Впрочем, он смог оставить после себя не только светлую память, но и таких же героических потомков. Внук Каминского, Юрий Штерн, почти через 50 лет после написания Иосифом Бенционовичем меморандума о положении советских евреев, составил подобный документ и пытался переправить его на Запад. Ему, ученому-экономисту, еврейскому активисту и внуку сиониста, было велено немедленно покинуть СССР. Мечта Иосифа Каминского осуществилась – его внук репатриировался в Израиль. Но Юрий Штерн пошел еще дальше – он стал депутатом израильского парламента, Кнессета.

 
Krasnii_www.jpg

Пинхас Красный

1881 - 1941

В 1927 году в Государственном издательстве Украины вышла книга «Трагедия украинского еврейства». Уникальна эта книга не только тем, что ее автором был бывший министр Украинской Народной Республики, но и откровенным предисловием.

 

«Автор нижеприведенных статей-воспоминаний …признал Советскую власть и возвратился на Украину. Но от этого он не перестал быть националистом и мелким буржуа», – издатель сразу же напоминает советскому читателю, что автор «Трагедии украинского еврейства», хоть и критикует политику петлюровцев в отношении евреев, но сам является буржуазным еврейским националистом, тайным сторонником независимой Украины.

 

Автором нашумевшего издания был Пинхас (иногда – Пинхус или Пинхос) Абрамович Красный. Он родился в 1881 году в селе Софиевка Каневского уезда Киевской губернии. Отец его владел керосиновым складом в Казатине. 

 

Во время Первой русской революции Пинхас Красный вступил в Казатине в еврейскую социалистическую партию «Бунд». В 1906 году, как подающий надежды активист, он переехал в Одессу, где до 1907 года состоял членом местного комитета «Бунда». Скрываясь от преследования властей, молодой человек вынужден был переехать в Бердичев.

 

В 1908 году в Бердичеве на след Красного вышла полиция. Он был арестован за хранение антиправительственных прокламаций и осужден на четыре месяца тюремного заключения. После отсидки Пинхас Абрамович вернулся в Казатин, где до 1917 года тихо жил у родителей, занимаясь самообразованием. Никакой политической деятельностью в этот период Красный не занимался.

 

После победы Февральской революции Красный с головой ушел в общественную деятельность. Как убежденный сторонник еврейского социалистического движения и известный в уезде человек, Красный был выбран гласным Бердичевского уездного и Киевского губернского земств, впоследствии стал заместителем председателя Бердичевской уездной земской управы. На этих должностях Пинхас Красный активно занимался организацией различных кооперативов, открытием еврейских школ и помощью еврейскому населению, пострадавшему во время войны.

 

Когда украинская Центральная рада, исполнявшая функции высшего законодательного органа Украины, в июне 1917 года в своем Первом универсале (политико-правовом акте) пообещала меньшинствам полное равноправие, Пинхас Красный жил в Бердичеве, где возглавлял еврейский общественный совет. Откликнувшись на призыв украинцев, Красный стал страстно пропагандировать идею «еврейского автономизма». Критически относясь к сионизму, автономисты считали, что евреи могут добиться полного равноправия в том месте, где живут, а их интересы будут представлять соответствующие национальные советы и демократически избранные представители. Совместно с активистами таких еврейских партий как «Бунд», «Поалей-Цион» и «Фарейникте», Пинхас Красный, входивший в центральный комитет «Идише фолькс-партей» («Еврейской народной партии»), начал деятельную агитацию за национально-персональную автономию еврейского населения. 

 

В то время представителей как сионистских, так и левых еврейских партий привлекала не только идея автономии еврейской общины, но и автономии всей Украины. Немало тому способствовала организация первого в своем роде министерства еврейского меньшинства – «вице-секретариата по еврейским делам» при Центральной раде, – которое возглавил представитель партии «Фарейникте» Моисей Зильберфарб. 

 

Когда в октябре 1917 года власть в Петрограде захватили большевики, дело с признанием национально-персональной автономии еврейского населения Украины пошло быстрее. Рассчитывая на лояльность еврейских партий и организаций, украинская Центральная рада закрепила ее особым законом. Каждый еврей мог, независимо от того, в какой части Украины он проживал, зарегистрироваться в качестве национального представителя и принимать участие в избрании национальных законодательных учреждений.

 

Однако не все еврейские организации поддержали идею независимости Украины, провозглашенной в январе 1918 года. В их числе – «Бунд». Одной из причин стало то, что молодая украинская власть была не в состоянии противодействовать начавшейся волне еврейских погромов. После бурных событий, связанных со сменой про-немецкого режима гетмана Скоропадского и переходом власти в руки лидера Директории УНР Симона Петлюры значительная часть еврейского населения окончательно отвернулась от украинского правительства. Особенно антипетлюровские настроения усилились после бердичевского и житомирского погромов в январе 1919 года, унесших жизни не менее 300 человек. 

 

В феврале 1919 года правительство Директории размещалось в Виннице. Приехав туда в составе делегации бердичевской и житомирской еврейских общин, Пинхас Красный убедился в том, что правительство Петлюры проявляет полную беспомощность и даже нежелание бороться с погромщиками. Особенно характерным был случай, когда Красный на винницком вокзале наблюдал за двумя гайдамаками, которые с упоением рассказывали столпившимся на перроне украинским военнослужащим об учиненной ими 15 февраля 1919 года проскуровской резне. Через сутки после провала большевистского восстания командир Запорожской казачьей бригады войск УНР Иван Семесенко устроил в Проскурове страшный погром, обвинив еврейское население в поддержке большевиков. В толпе слушателей Пинхас Абрамович увидел самого министра юстиции УНР Андрея Левицкого, к которому тотчас же подошел и потребовал немедленно арестовать военных преступников. Левицкий, не моргнув и глазом, начал говорить Красному что-то о юрисдикции военных властей и его бессилии что-либо предпринять. Пока суд да дело, погромщики, почуяв неладное, затерялись в толпе и скрылись.

 

Еврейская делегация, приехавшая к Петлюре в Винницу, была удовлетворена информацией об аресте атамана Александра Палиенко, устроившего погром в Житомире. Однако каково было удивление Красного и других делегатов, когда через два дня после объявления об аресте Палиенко они увидели его в кабинете у министра по еврейским делам Аврома Ревуцкого. Пинхас Красный и его компаньоны пытались на этой встрече повлиять при посредничестве Ревуцкого на атаманов, известных своим враждебным отношением к еврейскому населению. Но на совесть атаманов, обвинявших скопом всех евреев в поддержке большевизма, повлиять так и не удалось.

 

Протестуя против бездействия Директории и лично Петлюры, Авром Ревуцкий вышел в отставку и уехал в Палестину. Лишь в апреле 1919 года Петлюра публично выступил против погромов.

 

Перед еврейским населением остро встал вопрос о представительстве. Чтобы как-то противодействовать антисемитской вакханалии, Пинхас Красный после совещания с рядом еврейских общественных деятелей решил возглавить еврейское министерство. От блока европейских партий, в который объединились все, от «Бунда» до сионистов, Красный вошел в правительство Петлюры и стал 4-м министром по еврейским делам в Раде народных министров УНР.

 

12 апреля 1919 года новоиспеченный министр Красный обратился ко всем еврейским общественным организациям. В телеграмме, которую он отправил из Ровно, было сказано, что правительство, командование и трудовой конгресс Украинской Народной Республики предпринимают решительные действия против погромщиков и всех, кто ведет антиеврейскую агитацию. Правительство УНР брало на себя обязательства предать всех виновных в погромах военному суду. Антиеврейские выступления, цель которых состояла в том, чтобы выставить перед всем миром украинский народ дикарями, еще не доросшими до собственного государства, назывались «черносотенных рук делом».

 

В конце телеграммы Пинхас Красный призывал еврейское население «…и далее всеми силами помогать украинскому народу в его героической борьбе, чтобы объединенными силами спасти Украинскую Народную Республику, одинаково дорогую как украинскому, так и еврейскому народам». 

 

15 июня 1919 года Рада народных министров Украины, заслушав доклад Красного о распространении погромной литературы, поручила министру внутренних дел и военному министру принять меры к обеспечению спокойствия. На следующий день было решено пересмотреть законы, карающие за погромную агитацию и организацию погромов, с тем чтобы ужесточить наказания за эти преступления. Министрам внутренних дел, военному, юстиции, прессы и информации было поручено разработать государственный план борьбы с погромной агитацией и немедленно провести его в жизнь. Пинхасу Красному было предоставлено право назначать специальных представителей при инспекторах войсковых частей украинской армии.

 

В сентябре 1919 года министр еврейских дел УНР попытался осуществить идею национально-персональной автономии еврейского населения, внеся на рассмотрение Рады законопроект о назначении выборов в Еврейский общественный совет.

 

Несмотря на старания Красного, все его начинания фактически остались на бумаге, а вскоре и вовсе перестали быть актуальными. К началу декабря 1919 года армия УНР прекратила свое существование, а ее командование во главе с Симоном Петлюрой было интернировано поляками.

 

26 декабря 1919 года секретно-оперативный подотдел при Бердичевском управлении ревкома доносил в Реввоенсовет 12-й Армии большевиков, что 20 декабря «бывший петлюровский министр» Пинхас Красный был задержан. Арест прошел вполне мирно. Заведующий бердичевской агентурой Гальский узнал о приезде Красного и помощника министра торговли УНР, бундовца Григория Солодаря, и установил наблюдение за квартирой местного врача. 

 

Нагрянув ночью, чекисты обнаружили бывших министров спящими. Возмущенный Пинхас заявил, что украинское правительство было распущено, и они добровольно приехали с Солодарем в город для переговоров с большевиками. Во время обыска Красный попытался незаметно выбросить фальшивый паспорт на вымышленную фамилию «Белый». Бывший министр пояснил чекистам, что фальшивые документы нужны были ему для перехода деникинских позиций. Вскоре арестованных отправили под конвоем в местную тюрьму.

 

После бердичевской тюрьмы «петлюровцев» доставили в Нежин. Там 11 января 1920 года следователь Особого отдела 12-й Армии РККА вынес постановление о том, что никаких преступных действий против советской власти арестованные не совершали. «Служба у Петлюры не носила характера политического с отрицательным значением для советской власти», – так и написано в документе.

 

На освобождение Красного повлияли положительные характеристики, полученные им от ряда советских работников, которым он выдавал охранные письма, пока работал в петлюровском правительстве. Этим он спас жизнь многим евреям-коммунистам и членам их семей. Один из местных жителей, Марк Миронович Бланк, писал в ревком, что знал Пинхаса Красного как честного общественного деятеля, «много поработавшего для предотвращения погромов на Украине» и спасавшего советских работников от рук петлюровской жандармерии. Представители бердичевского трудового общества «Дружба» свидетельствовали, что Красный вступил в украинское министерство исключительно ради спасения еврейского населения, над которым нависла серьезная опасность. 

 

Красному, отпущенному за недоказанностью преступлений, позволили получить проходной документ и ехать по месту жительства – в Бердичев. Но сторонником большевиков Красный не стал и снова вошел в правительство УНР, поддержанное поляками. В этот период Красный, помимо деятельности по защите прав еврейского населения, входил также в состав комиссий по выработке конституции УНР и подготовке Закона «О временном верховном правлении и порядке законодательства в Украинской Народной Республике».

 

В конце 1920 года, после окончательного разгрома украинских формирований, вместе с правительством УНР Пинхас Красный эмигрировал в Польшу, где продолжил занимать должность министра по еврейским делам. Сначала вместе со всем составом петлюровского правительства Красный поселился в Тарнове, где занимался вопросами территориально-персональной автономии еврейского населения Украины. В октябре 1921 года правительство в изгнании ассигновало министерству еврейских дел немаленькую сумму в 300 тысяч марок, но из-за ряда внутриправительственных противоречий и политической изоляции правительства в изгнании Пинхас Красный подал в отставку.

 

В конце 1921 года уже бывший министр переехал во Львов и занялся там литературной и журналистской деятельностью, совершенно отойдя от петлюровского лагеря. С конца 1923 года Пинхас Абрамович начал выступать в прессе с политическими статьями, направленными против польских властей.

 

За критику бывший украинский министр в 1925 году был арестован в Варшаве дефензивой (польской контрразведкой, выполнявшей функции политической полиции). Просидев два месяца в польской тюрьме, Красный был выслан в СССР. 

 

Ходатайство на въезд в Советский Союз Красный подал уже будучи в застенках по «настоянию» польской стороны. По всей видимости, решение о его высылке было принято на самом верху по договоренности с правительством СССР. После приезда в Харьков Красный, понимая, во что ему встанет выражение собственной позиции у большевиков, больше политикой не занимался. Он устроился сначала в «Общество землеустройства еврейских трудящихся» (ОЗЕТ), затем – в «Укржилсоюз». В ряды ВКП(б) не вступал.

 

В 1927 году Пинхас Абрамович напечатал ряд статей, в том числе в зарубежной прессе. Они были посвящены судебному процессу против еврейского поэта, анархиста Самуила Шварцбурда, застрелившего 25 мая 1926 года на углу бульвара Сен-Мишель и улицы Расина в Париже Симона Петлюру.

 

В книге «Трагедия украинского еврейства», написанной на базе этих статей, Красный на своей роли в деятельности УНР особо не останавливался, однако Петлюру и его соратников подверг беспощадной критике. Пинхас Абрамович вспоминал, что во время его беседы с полковником французского генерального штаба Фрейденбергом, проходившей в марте 1919 года в Одессе, представитель Антанты говорил ему совершенно прямо: «Сам Петлюра – погромщик, а войска его – это сплошные погромные банды». 

 

По словам Красного, когда в январе 1925 года его в Варшаве арестовали польские власти, у него был изъят большой архив документов о преступлениях петлюровских войск против еврейского населения.

 

Вердикт в книге Красного был резким: «Мы не знаем ни одного случая на протяжении 1918–1920 погромных годов, когда суд, действовавший громким именем “Украинской Народной Республики”, покарал одного хотя бы погромщика».

 

Прекрасно понимая, что из себя представлял людоедский коммунистический режим, Пинхас Красный, тем не менее, не готов был закрывать глаза и на злодеяния сторонников независимой Украины. Еврейские погромы он считал подножкой и дискредитацией самой идеи независимости: «На крови и костях одного народа никогда не произойдет возрождение другого… ”атаманы” клевещут на украинский народ, который никогда не уполномочивал никаких погромщиков выступать от его имени…»

 

Арест бывшего петлюровского министра был лишь вопросом времени. 28 февраля 1938 года сотрудники 4-го отдела УГБ НКВД арестовали Пинхаса Красного в его квартире на улице Лермонтовской в Харькове. Красного водворили в тюрьму по подозрению в совершении преступлений по статьям 54-8 («терроризм») и 54-11 («всякое участие в контрреволюционной организации») УК УССР.

 

В протоколе допроса, состоявшегося 1 апреля 1938 года, было записано, что Красный, как лютый антисоветчик и националист, к 1924-му году совсем разочаровался в возможности иностранной интервенции и вернулся в Украину, чтобы изнутри вести подпольную борьбу с большевиками. 

 

Возращение Красного, согласно материалам дела, выглядело совершенно захватывающе. После личной беседы с Юзефом Пилсудским в его имении бывший министр УНР пообещал руководителю Польши поднять восстание против большевиков. Пилсудский, в свою очередь, дал слово, что, как только начнется антибольшевистское восстание, Польша немедленно поможет украинцам. Согласно записям чекистов, именно Пилсудскому принадлежала идея инсценировать арест Красного по политическим мотивам, чтобы тот смог ходатайствовать перед советскими властями о репатриации.

 

В этой захватывающей истории, сочиненной следователями НКВД, участвовали и другие «враги народа»: оставшийся на Западе советский дипломат Григорий Беседовский, работавший в 1924 году в Варшаве советником советского полпредства, а также его помощник, Михаил Аркадьев, впоследствии – первый директор МХАТ СССР имени Горького. На месте связным с дефензивой был назначен Максимович, заместитель уполномоченного Народного комиссариата иностранных дел Украинской ССР, который по прибытии Пинхаса Красного в Харьков, дескать, рассказал ему о действующей на месте украинской националистической организации.

 

Чекисты заставили Красного подписаться под показаниями, в которых он «признавался» в том, что систематически передавал шпионские сведения Иосифу Розену, руководителю российского отделения «Джойнта», связанному с британской разведкой. В ОЗЕТе, куда попал на службу Красный сразу после приезда из Польши, работало большое количество людей, когда-то состоявших в еврейских движениях. Состряпать заговор на базе этой организации не составляло следователям особого труда. Подельниками Красного были названы арестованный 27 марта 1938 года заместитель директора «Агро-Джойнта» Самуил Любарский, а также сотрудники украинского ОЗЕТа Николаевский, Сударский, Кипер и некоторые другие. Связь, дескать, Красный поддерживал и с неким «Центром объединенной сионистской организации», в который входили московские сотрудники ОЗЕТа Абрам Мережин и Юлий Гольде.

 

Обвинения в деле Пинхаса Красного удивляют своей абсурдностью даже для того времени. Чтобы как-то связать украинских и еврейских националистов, чекисты придумали недостающее звено: мол, члены ОЗЕТа-неевреи Христюк, Шраг и Порайко были специально внедрены в правление организации как связные украинского подполья.

 

Энкавэдэшниками начальником УНКВД по Харьковской области капитаном Телешевым и начальником 4 отдела УГБ лейтенантом Петровым была обнаружена связь сиониста и петлюровца Красного и с меньшевистским подпольем (куда же без него!) во главе с сотрудниками «Укржилсоюза» Гамзе, Cибиряком и Кричевским.

 

В качестве идеологической диверсии в деле фигурировала и работа Красного в должности редактора харьковского журнала «Еврейский мир», куда он «протаскивал националистическую и антисоветскую контрабанду».

 

К концу следствия чекисты добились от измученного пытками человека и «признания» по главной статье – «терроризм». «В 1936 году я лично создал террористическую группу в составе Кальницкого, Рабиновича и Ферм-Шляпошникова», – «признавался» в содеянном Красный, рассказывая истории одна невероятнее другой. Боевые группы сионистов, связанные с «недобитыми петлюровцами», дескать, формировались в еврейских колониях Херсонщины и Днепропетровщины.

 

9–11 мая 1939 года военный трибунал Киевского особого военного округа в закрытом судебном заседании рассмотрел дело Красного. В приговоре указывалось, что, проживая за границей, до 1925 года он проводил открытую антисоветскую и националистическую деятельность и только после потери перспектив оккупации Украины при помощи иностранных государств, «под флагом разоружения», возвратился в Советскую Украину.

 

Суд объявил, что Красный во время своей деятельности в ОЗЕТе проводил националистическую работу и был связан с антисоветским еврейским подпольем на Украине, которое боролось за свержение советской власти и восстановление капитализма. Пинхаса Абрамовича приговорили к 10 годам лагерей, с поражением в политических правах на пять лет и конфискацией принадлежащего ему имущества. Это несмотря на отказ Красного от предварительных показаний и заявление в суде о пытках сотрудниками УНКВД по Харьковской области.

 

Но в лагерь Красный отправлен не был. Дело было сфальсифицировано настолько топорно, что Военной коллегии Верховного суда ничего иного не оставалось, как отменить приговор, а дело передать на доследование.

 

Уже в рамках нового расследования, 28 августа 1939 года, Пинхас Красный категорически отрицал свою причастность к националистической деятельности после возвращения в Советскую Украину. Содержание протоколов этого нового следствия ничего общего не имело с теми показаниями, которые он давал раньше. Но конца следствия Пинхас Абрамович так и не дождался. Из-за перенесенных издевательств его психика надломилась. C 8 октября 1939 года бывший украинский министр находился на излечении в Киевской психиатрической больнице имени Павлова. 21 ноября 1939 года уголовное дело против Красного было приостановлено из-за его болезни.

 

В начале февраля 1941 года чекисты рассматривали дело заместителя министра иностранных дел УНР Сергея Бачинского. Следствие считало, что Бачинский и Пинхас Красный вместе ездили весной 1919 года в Одессу договариваться с представителями Антанты о вооруженной помощи УНР в борьбе против большевиков. 

 

Красного собирались допросить по этому делу, но по результатам судебно-психиатрической экспертизы, проходившей 1 марта 1941 года, комиссия признала его душевнобольным. Бывшему еврейскому общественному деятелю и литератору поставили диагноз – пресениальный психоз. Не выдержав железных тисков советского следствия, Пинхас Абрамович погрузился в глубокую депрессию и бред. Ему казалось, что в больнице ему привили сифилис и травят различными ядами. Проводя весь день в койке, он ни с кем не общался, но активно сопротивлялся медперсоналу во время сдачи анализов. Сотрудники НКВД больше к нему не приходили. 

 

После того как 19 сентября 1941 года Киев был оккупирован, немецкая администрация начала активно проводить политику тотального уничтожения евреев. Однажды палачи ворвались и в больницу имени Павлова, находящуюся прямо у Бабьего Яра. Вместе с другими 311-ю душевнобольными-евреями Пинхас Красный в октябре 1941 года был расстрелян.

 

Пинхас Красный взял на себя смелость защищать еврейское население в один из самых страшных периодов его истории. Поддерживая идею независимой Украины и понимая тупиковость пути к большевистской утопии, Красный был вынужден сотрудничать с силами, дискредитировавшими себя своим отношением к еврейскому населению. Ему все время приходилось выбирать из плохих вариантов, но своим идеалам он был верен до конца. Кто спасет одну жизнь – спасет весь мир. Министр по еврейским делам спас когда-то многих. Но самого его некому было спасти ни от сталинских, ни от гитлеровских палачей.

2244_top_main_1207.jpg