1_Versman_www.jpg

Давид Верцман

1887 - 1975

Зимой 1953 года Каменец-Подольскому Управлению Министерства государственной безопасности неслыханно повезло. Советские спецслужбы совершили в городе Проскурове «поимку века», хотя пока совершенно не догадывались об этом. 

 

Тогда отношения Израиля и Советского Союза стремительно ухудшались. Кульминацией стал взрыв в советском посольстве в Тель-Авиве 9 февраля 1953 года и последующий разрыв дипломатических отношений. По Стране Советов прокатилась волна арестов; особое внимание уделялось родственникам израильских политиков и высокопоставленных лиц.  

 

Однако в регионах массовые аресты носили формальный характер – только так можно объяснить провал чекистов в украинском Проскурове (c 1954 года – г. Хмельницкий), где в 1953 году проживал бухгалтер Областной мелиоративной конторы Давид Яков-Мойшевич (Яковлевич) Верцман. Его дело могло бы прогреметь на весь мир… но так и осталось почти неизвестным.

 

Дисциплинированный и грамотный работник, прекрасно разбирающийся в бухгалтерии и ревизионной работе, Верцман был рядовым гражданином, жил с женой Хаей Липовной, машинисткой комитета профсоюзов, в собственном доме по улице Кирова. Под одной крышей с четой проживали соседка по фамилии Мельник и сестра Верцмана Сима, работавшая в аптеке фармацевтом. Дочка Верцмана Галина была уже взрослой и училась в Московском пединституте. Образцовая советская семья. 

 

Когда в пятницу, 16 января 1953 года, по проскуровской станции мелиорации прошел слух: Верцман не вышел на работу, потому что он арестован, – народ был шокирован. Скромный бухгалтер никогда к суду не привлекался и под следствием не был. 

 

Между тем в здании Каменец-Подольского управления Министерства государственной безопасности царило всеобщее удовлетворение от проделанной работы – будет о чем отчитаться перед московским начальством. Столица требовала активизировать работу по выявлению еврейских буржуазных националистов и сионистов, а тут – просто находка: националист, антисоветчик, до войны жил в Палестине, поддерживает связь с заграницей.

 

Тель-авивская родня Верцмана могла украсить любое политическое дело в Союзе. Но сотрудники Каменец-Подольского управления МГБ так и не раскопали, что кузен Давида Яковлевича, Мордехай Альмог (Верцман), сын его дяди Геноха, был в то время начальником отдела Управления военной разведки Израиля «Аман». К тому времени он уже успел создать легендарное «Подразделение 8200» – радиоэлектронную разведку Израиля. Впоследствии Мордехай Альмог присоединился к Моссаду, где под командованием Шмуэля Толедано занимал командную должность в «Цомэт» – подразделении, руководившем всеми акциями шпионажа. В 1957 году он стал главой этого крупнейшего подразделения Моссада. 

 

Не знали спецслужбы и о том, что другой кузен Давида Верцмана, Ицхак Альмог, также занимал высокие посты в Армии обороны Израиля, «Цахале» (впоследствии он был руководителем делегаций Министерства обороны Израиля в Великобритании, Скандинавии и Юго-Восточной Азии). 

 

Парадоксально, но о дяде Генохе Верцмане, проживавшем в Тель-Авиве, чекисты знали, а чем занимаются его сыновья – нет. Высокое положение в системе израильской безопасности тель-авивских родственников Верцмана вполне могло пригодиться советской внешней разведке для различных внешнеполитических игр… но по недосмотру местных чекистов эта зацепка так и не была использована. И это в то время, когда 2-е Управление МГБ Украинской ССР усиленно разыскивало по всей республике родственников, знакомых, да хоть какие-нибудь контакты для разработки сотрудников бывшего научно-исследовательского центра «Хемед», занимавшегося химическим и биологическим оружием в системе израильских вооруженных сил. 

 

И Давид Яковлевич пошел по делу как рядовой сионист. Верцмана взяли за то, что в 1948-1949 годах он неоднократно прослушивал антисоветские передачи радиостанции «Голос Израиля». Слушали коллективно – то у зубного техника Бориса Давыдовича Вайсмана, то у закройщика-портного Мотеля Мошковича Шамиса, состоявшего когда-то в партии БУНД, то у бухгалтера Михаила Ароновича Куперштейна.

 

Вторая причина ареста – прошлое Верцмана. Сотрудников Каменец-Подольского УМГБ интересовало в биографии пожилого человека не столько его социальное происхождение, сколько его деятельность в послереволюционные годы. 

 

Согласно анкетным данным, бухгалтер был родом из местечка Зиньков Каменец-Подольской области. Там он родился в 1887 году в семье арендатора мельниц Якова-Мойше Мордковича Верцмана и домохозяйки Фримы Срулевны. 

 

Давид приехал в город Проскуров в 1902 году и поселился у дяди по линии матери – Овшия Эйдельмана, владельца магазина галантерейных товаров. В Проскурове было больше возможностей получить образование, чем в маленьком Зинькове, и до 1906 года Давид Яков-Мойшевич занимался на дому с частными преподавателями. Родители Верцмана переехали к нему из Зинькова за год до Первой мировой войны – в 1913 году. 

 

На первом допросе, который состоялся сразу же в день ареста, 16 января 1953 года, бухгалтер рассказал следствию, что в 1920 году он выезжал в Палестину, но вернулся в Союз уже через 2 года. Свой отъезд на территорию Британского мандата Верцман объяснил притеснением поляков, под оккупацией которых в тот момент находился его родной город, и религиозными убеждениями. В детстве он учился в хедере, где учитель рассказывал про прекрасный Эрец-Исраэль. В этой стране, куда возвращались евреи со всей Российской империи, находилась гора Сион – дом Божий. А какой еврей не хочет на Святую Землю?

 

Информацию из Давида Яков-Мойшевича пришлось тянуть клещами. Под нажимом он «вспомнил», что помимо брата его отца, Германа Верцмана, переехавшего в 1933 году в Тель-Авив из Бессарабии, в Палестине у него живет еще один дядя – Иосиф Верцман. Давно читавшие международную переписку арестованного, полковник госбезопасности Руденко и замначальника следственного отдела МГБ подполковник Большаков яростно наседали: «Вы не договариваете, Верцман! Почему забыли еще двоих своих дядюшек, Геноха и Зеева?»

 

Как проходили допросы, позже вспоминал внук Эли. Деду несколько раз ломали руку, допрашивали по много часов подряд…

 

Но подследственный упорствовал: он не поддерживал связь с семьями Зеева и Геноха Верцманов и понятия не имел, что с ними. Не знал Верцман, и что с его дальней родственницей из Иерусалима – Рахилью Лещинской.

 

Спустя три дня после ареста, 19 января 1953 года, Давиду Яковлевичу пришлось сознаться, что непосредственно перед своим отъездом в Палестину, в 1919-1920 годах, он состоял в сионистской организации. Во главе Проскуровской сионистской организации тогда стоял Владимир Ниренберг, сын крупного сахарозаводчика, одного из самых богатых жителей города. Вторым в табели о рангах был Бер Райзман, работавший в Киеве до Гражданской войны адвокатом. Сионистами значились и другие жители Проскурова: Маранц Зуся, Эйнштейн Мальвина, Зенцеровы Герш и Ушер, Шварц Давид и Перш Арон – всего до 50 активистов. 

 

В 1919 году, ошарашенный всеобщей разрухой и страшным Проскуровским погромом, Верцман пришел к выводу, что евреям необходимо вернуться в Эрец-Исраэль как можно скорее. Он начал посещать сионистские собрания и платить ежемесячный 50-копеечный взнос. 

 

Осенью 1920 года Верцман отправился из Проскурова в столицу Галичины – Львов. Там он установил связь с «Еврейским комитетом» и по его совету выехал в Варшаву. В Варшаве, при содействии местных сионистов, получил в британском консульстве визу на въезд в Палестину. Затем из польской столицы он поездом выехал в Триест, а оттуда – кораблем в палестинский порт Яффу.

 

В Палестине Верцмана и других приехавших с ним олимов быстро трудоустроили. До революции 1917 года Давид Яков-Мойшевич был коммивояжером и успел объехать всю Европу. Но в Эрец-Исраэль пришлось заниматься совершенно другим: работать на строительстве дорог, жилых домов и других сооружений, на сельскохозяйственных плантациях.

 

Несмотря на тяжелую работу, в свободное время Давид Яков-Мойшевич не забывал о политике. В Палестине «оле хадаш» посещал сионистский клуб и регулярно наведывался в библиотеку. 

 

Понимая, чем это чревато, Верцман всячески отрицал, что встречался в Палестине с известными сионистами. Органы об этих знакомствах догадывались, но никаких доказательств не имели. Бояться бухгалтеру было чего: в Палестине он был дружен с Ицхаком Бен-Цви, впоследствии вторым президентом Израиля, и его супругой, детской писательницей Рахель Янаит Бен-Цви. Верцман встречался и с руководством ишува, в том числе и с Давидом Бен-Гурионом, тогда лидером созданного в Палестине профсоюза «Гистадрут». Однако о встречах подследственного с Бен-Гурионом и Голдой Меерсон (Голдой Меир) следствие в Москву всё равно доложило.

 

По мнению следствия, в 1922 году Верцман вернулся в Советский Союз не просто так, а по заданию сионистского руководства. Дескать, он должен был пропагандировать выезд в Эрец-Исраэль, а затем – всячески подрывать национальное строительство республики советских евреев в Биробиджане. Отрапортовал 9 февраля 1953 года замминистра госбезопасности генерал-лейтенанту Рясному о том, что Верцман сознался в намеренном возвращении в Союз по заданию сионистов, живодеры продолжили выбивать из бухгалтера нужные им показания. 

2_Versman_www.jpg

Но Верцман стоял на своем: никакой шпионской и сионистской деятельностью он никогда не занимался, а в 1922 году вернулся в Советский Союз по собственной инициативе, получив разрешение по всем правилам. Испанский консул, представлявший тогда интересы СССР на территории Британского мандата, расспрашивал Верцмана недолго: откуда родом? почему хочешь вернуться в Союз?

 

Получив необходимые документы, Верцман сел на пароход итальянской компании и прибыл в порт Одессы, где его принял «Комитет возвращения на Родину». И Давид вернулся к своим родителям, проживавшим в Проскурове.

 

«Зачем вам нужно было выезжать в Палестину только на полтора-два года?» – вопрошал следователь, выискивая в деле Верцмана руку иностранных разведок. Верцман пояснил, что в 1920 году, выезжая в Палестину, он не собирался возвращаться. Каждый сионист мечтал стать первопроходцем и построить дом на родной земле. Но совсем не имея средств, достаточных для обоснования в Палестине, арестованный, по его словам, «очутился в затруднительном положении» и вынужден был вернуться.

 

Тем более, что в Проскурове оставались пожилые родители и младший брат Срулик, которому было всего 15 лет. Родители, так и не оправившиеся полностью после погрома 1919 года, остались без поддержки и написали письмо старшему сыну с просьбой вернуться. 

 

Более того, в еврейском ишуве тогда доминировали левые сионисты, которых Верцман, человек правых взглядов, всячески критиковал. Про «политическую травлю» и тяжелое финансовое положение он вспоминал впоследствии и на судебном процессе.

 

Следствие не унималось: «Кто же вам помог достать средства на поездку в Советский Союз?» Простой ответ у Верцмана нашелся и на это: отказывал себе в самом необходимом и таким образом смог собрать небольшую сумму на дорогу.

 

По признанию бухгалтера, политической деятельностью он никогда больше не занимался, хотя продолжал придерживаться сионистских взглядов. По велению сердца и из чувства патриотизма, а не исходя из каких-то установок, полученных в Тель-Авиве. Вернувшись с Ближнего Востока, он уже через два месяца устроился на работу. Трудился в различных советских учреждениях бухгалтером, женился, в 1930 году у него родилась дочь. 

 

Как велела советская родина, он всячески повышал свой культурно-образовательный уровень. В 1940 году закончил заочное отделение Института иностранных языков, где усовершенствовал свои знания в английском и немецком. Внук Эли вспоминает: Давид Яков-Мойшевич был настоящим полиглотом и в той или иной степени знал аж 14 языков. Но планам уйти в педагогику помешала Великая Отечественная война. В армию Верцмана не призвали из-за очень плохого зрения. Со всей семьей он провел годы войны в эвакуации. 

 

Как сухо описывают документы спецслужб, вернувшись из эвакуации в Проскуров, Верцман предпринял энергичные шаги по установлению связи с заграницей. Сразу после войны он начал переписываться со своим тель-авивским дядей Германом.

 

Успехи государственного строительства в Палестине и поначалу благосклонное отношение большевиков к еврейскому государству вселили в Давида Яков-Мойшевича надежду на возможность возвращения туда, откуда он скрепя сердце уехал более двадцати лет тому назад. 

 

В 1946 году Герман Верцман сообщил племяннику: родственники возбудили ходатайство перед генеральным консулом СССР, находящимся в Бейруте, с просьбой разрешить Давиду Яков-Мойшевичу и его семье выехать на постоянное место жительства в Палестину. 

 

Пытаясь обмануть советскую цензуру, Давид Верцман намекал в своих письмах о том, что хочет вернуться на родину предков, иносказательно. Для этого он использовал цитаты из соответствующих частей Танаха. «Слышен голос с неба, собираются спасенные на гору Сиона», – писал он дяде в одном из писем. Что-то из священных книг он помнил по памяти, что-то – специально выписывал. Несмотря на все старания родственников, разрешения на репатриацию не последовало, а дядя Герман скончался в Тель-Авиве в конце 1947 года, так и не увидев племянника.

 

Новость о провозглашении Декларации независимости Израиля 14 мая 1948 года Верцман встретил с воодушевлением: «...Я был доволен, что жертвы были принесены еврейским народом не напрасно». Найдя в Проскурове единомышленников, Давид надеялся, что Советский Союз даст им возможность уехать – пример репатриации польского населения вселял надежды на положительное решение этого вопроса. Евреи стали собираться друг у друга на квартирах и жадно слушать едва пробивающиеся передачи «Коль Исраэль».

 

В основном встречались у бухгалтера Куперштейна. Только в 1948 году Верцман и другие евреи собирались у него около 15 раз. Куперштейн позже показывал, что Верцман заходил к нему чаще всех – 2-3 раза в неделю. Приемник был зарегистрирован, и гости слушали израильские передачи открыто – хлебосольный хозяин не придавал этому никакого, по его выражению, политического значения. 

 

«А тебе, Верцман, нужно у меня кровать поставить», – шутил хозяин, подтрунивая над одержимостью бухгалтера новостями из Израиля.

 

Также передачи с Верцманом слушали арестованный по этому же делу учитель Шлема Гольцман, религиозный еврей Арон Грузмарк, бухгалтер-ревизор из Проскурова Моисей Розентуль, портной Арон Клинберг и техник по кожаным изделиям Швайбиш. В следственном деле среди членов «националистической группы» назывались также жители Проскурова Вениамин Моисеевич Колкер, заготовитель скота Эль Рабин и некоторые другие.

 

Помимо факта прослушивания передач, следователей крайне заинтересовало увлечение Верцмана «антисоветской литературой». До 1949 года Верцман выписывал еврейскую газету и читал еврейские книги. «Я люблю свой язык», – так он объяснял свой интерес к Бялику и другим авторам. Но роковым стало чтение труда историка и литературоведа Семена Дубнова. Книгу Верцман взял у своего приятеля Вениамина Колкера, хотя она принадлежала их общему знакомому Мордке Абрамовичу Шеру, который привез ее в 1946 году из Алма-Аты. В справке, полученной от Каменец-Подольского областного управления по делам литературы и издательств от 2 марта 1953 года, черным по белому было написано, что книга «История еврейской литературы», которую брал почитать Верцман, была запрещена как националистическая по своему содержанию.

 

В деле были и другие факты «преступлений» проскуровского бухгалтера. По показаниям свидетелей, Верцман постоянно клеветал на советскую власть и заявлял, что, в отличие от СССР, из капиталистических стран люди свободно могли ехать в Израиль. По его мнению, открой Советский Союз границы, большинство евреев уехало бы на родину предков. И он, Верцман, был бы первым. 

 

Осенью 1950 года, в разгар борьбы с космополитизмом, Давид Яков-Мойшевич принялся критиковать советскую национальную политику: «Самых видных представителей еврейского народа арестовывают, газеты на еврейском языке запретили выпускать». Нашелся свидетель, который запомнил его слова.

 

Соседка Верцмана, Вера Иосифовна Мельник, показала, что Верцман читал националистическую книгу и доказывал ей, что евреи должны погибать только за свою страну. Увидав однажды заключенных, работавших на строительстве проскуровского Дома Советов, Верцман заявил ей, что Проскуров станет таким же концлагерем, как и все советские города. Также Верцман, побывавший во многих странах, постоянно сравнивал уровни жизни населения – и не в пользу Страны Советов.

 

24 января 1953 года Верцману было предъявлено обвинение: в прошлом он состоял в сионистской организации и проводил антисоветскую агитацию с призывами к выезду советских граждан в реакционное капиталистическое государство Израиль. 

 

Через два месяца, 25 марта 1953 года, следствие было окончено. Помимо Верцмана, перед судом предстали его знакомые Михаил Куперштейн, Вениамин Колкер, Мордко Шер и Эль Рабин. Слушание дела состоялось 31 марта 1953 года в Проскуровском областном суде. 

 

Верцман был осужден на 10 лет лишения свободы c конфискацией имущества по статьям 54-10 ч. 2 (антисоветская пропаганда и агитация) и 54-11 (участие в контрреволюционной организации). Виновным он себя признал по всем пунктам, за исключением клеветы на советскую действительность и прослушивания «Голоса Америки». Вдобавок к лишению свободы в спецлагере МВД, суд настоял на 5-летнем сроке поражения Верцмана и всех проходивших по делу в политических правах. 

 

Со смертью Сталина принцип «социалистической законности» начал кое-как соблюдаться. Уже в октябре 1953 года Судебная коллегия по уголовным делам решила «подельников» Верцмана из-под стражи освободить. Колкера, Куперштейна и Рабина отпустили домой; Мордку Шера, за недоказанностью преступления, освободили еще раньше. Только «главарю», Давиду Верцману, наказание оставили в силе, исключив конфискацию имущества и переквалифицировав содеянное по более «легкой» статье.

 

Давид Яков-Мойшевич вышел на свободу 7 декабря 1955 года по амнистии. Годы, проведенные в Дубравном лагере МВД в мордовском поселке Явас, не прошли бесследно – пожилой человек стал инвалидом. У него начались серьезные проблемы с сердцем и почти пропало зрение. 

 

Спустя 3 года, 26 июня 1958 года, председатель Верховного суда СССР пришел к выводу, что Верцман и другие обвиняемые, хотя и слушали «вражеские голоса», но высказываемые ими в узком кругу мнения носили обывательский характер. Признаков антисоветской агитации в их речах не было. Дело было прекращено в связи с отсутствием состава преступления.

 

На пенсии Верцман жил у своей дочери в Хмельницком. До последних дней он мечтал уехать в Эрец-Исраэль, но власти были непреклонны: не выпустим, и точка. Скончался Давид Яков-Мойшевич 23 ноября 1975 года. Через 4 года его дочь Галина и внук Эли репатриировались в Израиль.

 
1_Versman_www.jpg

David Vertsman

1887 - 1975

In the winter of 1953, the Kamyanets-Podolsk Directorate of the Ministry of State Security was incredibly lucky. The Soviet special services carried out in the city of Proskurov “the capture of the century”, although they had no idea about it at all.

 

Then relations between Israel and the Soviet Union deteriorated rapidly. The culmination was the explosion at the Soviet embassy in Tel Aviv on February 9, 1953, and the subsequent severance of diplomatic relations. A wave of arrests swept through the Land of the Soviets; special attention was paid to the relatives of Israeli politicians and dignitaries.

 

However, in the regions, the mass arrests were of a formal nature – this is the only way to explain the failure of the Chekists in Ukrainian Proskurov (since 1954 – the city of Khmelnitsky), where the accountant of the Regional Melioration Office David Yakov-Moyshevich Vertsman lived in 1953... His case could have thundered all over the world... but it remained almost unknown.

 

A disciplined and competent employee, well versed in accounting and auditing work, Vertsman was an ordinary citizen, lived with his wife Khaya Lipovna. Vertsman's daughter Galina was already an adult and studied at the Moscow Pedagogical Institute. An exemplary Soviet family.

 

When on Friday, January 16, 1953, a rumor spread through the Proskurovskaya reclamation station: Vertsman did not come to work because he was arrested, the people were shocked. The modest accountant was never brought to trial and was never under investigation.

 

The capital demanded to intensify the work to identify Jewish bourgeois nationalists and Zionists, and here – just a find: a nationalist, anti-Soviet, who lived in Palestine before the war, maintains contact with abroad.

 

Vertsman's Tel Aviv relatives could decorate any political cause in the Union. But the officers of the Kamyanets-Podolsk MGB department never found out that David Yakovlevich's cousin, Mordechai Almog (Vertsman), the son of his uncle Genokh, was at that time the head of the Aman department of the Israeli military intelligence department. By that time, he had already managed to create the legendary "Unit 8200" - Israel's electronic intelligence. Subsequently, Mordechai Almog joined the Mossad, where, under the command of Shmuel Toledano, he held a command position in Tsomat, the unit that led all espionage activities. In 1957, he became the head of this largest division of the Mossad.

 

The secret services also did not know that another cousin of David Vertsman, Yitzhak Almog, also held high posts in the Israel Defense Forces, “Tsakhal” (later he was the head of the Israeli Defense Ministry's delegations in Great Britain, Scandinavia and Southeast Asia).

 

Paradoxically, the Chekists knew about Uncle Genokh Vertsman, who lived in Tel Aviv, but not what his sons were doing.

 

Vertsman was arrested because in 1948-1949 he repeatedly listened to anti-Soviet broadcasts of the Voice of Israel radio station.

 

The second reason for the arrest is Vertsman's past. The employees of the Kamyanets-Podolsk UMGB were interested in the biography of an elderly person not so much in his social origin as in his activities in the post-revolutionary years.

 

According to the personal data, the accountant was from the town of Zinkov, Kamyanets-Podolsk region. David arrived in the city of Proskurov in 1902 and settled with his maternal uncle. In Proskurov there were more opportunities to get an education than in little Zinkovo, and until 1906 David Yakov-Moishevich studied at home with private teachers. Vertsman's parents moved in with him from Zinkov a year before the First World War – in 1913.

 

At the first interrogation, which took place immediately on the day of his arrest, January 16, 1953, the accountant told the investigation that in 1920 he went to Palestine, but returned to the Union after 2 years. Vertsman explained his departure to the territory of the British Mandate by the oppression of the Poles, under whose occupation his hometown was at that time, and by religious beliefs.

 

The interrogator had to force David to open his mouth. Eli's grandson later recalled how the interrogations took place. They broke his arm several times, interrogated him for many hours in a row...

 

Three days after his arrest, on January 19, 1953, David had to confess that just before his departure to Palestine, in 1919-1920, he was a member of the Zionist organization. 

 

In 1919, dumbfounded by the general devastation and the terrible Proskurov pogrom, Vertsman came to the conclusion that the Jews needed to return to Eretz Yisrael as soon as possible. He began attending Zionist meetings and paying a monthly fee of 50 kopecks.

 

In the fall of 1920, Vertsman left Proskurov for the capital of Galicia – Lviv. There he established contact with the “Jewish Committee” and, on his advice, left for Warsaw. In Warsaw, with the assistance of local Zionists, he received a visa from the British consulate to enter Palestine.

 

In Palestine, Vertsman and other olims who came with him were quickly employed. In Eretz Yisrael, they had to work on the construction of roads, houses and other structures, on agricultural plantations. Despite the hard work, David Yakov-Moishevich did not forget about politics in his free time. In Palestine, Ole Hadash attended the Zionist Club and regularly visited the library.

 

Realizing what the implications are, Vertsman denied in every possible way that he had met with famous Zionists in Palestine. The authorities guessed about these acquaintances, but had no evidence. The accountant had something to be afraid of: in Palestine, he was friends with Yitzhak Ben-Zvi, later the second president of Israel, and his wife, the children's writer Rachel Yanait Ben-Zvi. Vertsman also met with the leadership of the Yishuv, including David Ben-Gurion, then the leader of the Histadrut trade union established in Palestine. However, the investigation still reported to Moscow about the meetings of the suspect with Ben-Gurion and Golda Meerson (Golda Meir).

 

According to the investigation, in 1922, Vertsman returned to the Soviet Union for a reason, but on the instructions of the Zionist leadership. Say, he was supposed to propagandize the departure to Eretz Israel, and then in every possible way to undermine the nation-building of the republic of Soviet Jews in Birobidzhan. On February 9, 1953, the Deputy Minister of State Security reported to Lieutenant General Ryasnoy that Vertsman had confessed to intentionally returning to the Union on the instructions of the Zionists, and the knackers continued to beat the accountant for the testimony they needed.

2_Versman_www.jpg

But Vertsman stood his ground: he never engaged in any espionage or Zionist activity, and in 1922 he returned to the Soviet Union on his own initiative, having received permission according to all the rules.

 

According to the accountant, he never again engaged in political activities, although he continued to adhere to Zionist views and in 1922 he returned to the Soviet Union on his own initiative, having received permission according to all the rules. At the behest of the heart and out of a sense of patriotism, and not on the basis of any guidelines received in Tel Aviv. Returning from the Middle East, he found a job within two months. He worked in various Soviet institutions as an accountant, got married and in 1930 his daughter was born.

 

As ordered by the Soviet homeland, he in every possible way raised his cultural and educational level. In 1940 he graduated from the correspondence department of the Institute of Foreign Languages, where he improved his knowledge in English and German. But the plans to go into pedagogy were prevented by the Great Patriotic War. Vertsman was not drafted into the army due to his very poor eyesight. With the whole family, he spent the years of the war in evacuation.

 

As the documents of the special services describe it dryly, after returning from evacuation to Proskurov, David Vertsman took energetic steps to establish contact with abroad. Immediately after the war, he began to correspond with his Tel Aviv uncle Herman.

The successes of state building in Palestine and the initially favorable attitude of the Bolsheviks towards the Jewish state instilled in David hope that he could return to where he reluctantly left more than twenty years ago.

 

Despite all the efforts of the relatives, permission for repatriation was not followed, and Uncle Herman died in Tel Aviv at the end of 1947 without seeing his nephew.

 

On May 14, 1948, Vertsman greeted the news of the proclamation of Israel's Declaration of Independence with enthusiasm: “...I was pleased that the sacrifices were not made by the Jewish people in vain”. Finding like-minded people in Proskurov, David hoped that the Soviet Union would give them the opportunity to leave – the example of the repatriation of the Polish population inspired hopes for a positive solution to this issue. The Jews began to gather at each other's apartments and eagerly listen to the barely breaking transmission of “Kol Yisrael”.

 

In addition to the fact of listening to the programs, the investigators were extremely interested in Vertsman's hobby for “anti-Soviet literature”. Until 1949, Vertsman subscribed to a Jewish newspaper and read Jewish books. “I love my language”, – he explained his interest in Bialik and other authors. But the reading of the work of the historian and literary critic Semyon Dubnov became fatal. In a certificate received from the Kamyanets-Podolsk Regional Department for Literature and Publishing on March 2, 1953, it was written in black and white that the book “History of Jewish Literature”, which Vertsman took to read, was banned as nationalistic in content.

 

There were other facts of the “crimes” of the Proskurov accountant in the case. According to the testimony of witnesses, Vertsman constantly slandered the Soviet regime and stated that, unlike the USSR, people from capitalist countries could freely go to Israel. In his opinion, if the borders of the Soviet Union were opened, the majority of Jews would have left for the homeland of their ancestors. And he, Vertsman, would be the first.

 

In the fall of 1950, in the midst of the struggle against cosmopolitanism, David began to criticize Soviet nationality policy: “The most prominent representatives of the Jewish people are being arrested, newspapers in the Jewish language are banned from publishing”. There was a witness who remembered his words.

 

Vertsman’s neighbor, Vera Melnik, testified that Vertsman had read a nationalist book and argued to her that Jews should die only for their country. Seeing once the prisoners who worked on the construction of the Proskurov House of Soviets, Vertsman told her that Proskurov would become the same concentration camp as all Soviet cities. Also, Vertsman, who visited many countries, constantly compared the living standards of the population – and not in favor of the Land of the Soviets.

 

On January 24, 1953, Vertsman was charged: in the past he was a member of a Zionist organization and conducted anti-Soviet agitation calling for Soviet citizens to leave for the reactionary capitalist state of Israel.

 

Two months later, on March 25, 1953, the investigation was completed. In addition to Vertsman, his acquaintances Mikhail Kuperstein, Benjamin Kolker, Mordko Sher and El Rabin been brought to justice.

 

Vertsman was sentenced to 10 years in prison with confiscation of property under Articles 54-10, Part 2 (anti-Soviet propaganda and agitation) and 54-11 (participation in a counter-revolutionary organization). He pleaded guilty on all counts, with the exception of slandering Soviet reality and listening to the Voice of America. In addition to the imprisonment in the special camp of the Ministry of Internal Affairs, the court insisted on a 5-year term for the defeat of Vertsman and everyone involved in the case in political rights.

 

With the death of Stalin, the principle of “socialist legality” began to be somehow observed. Already in October 1953, the Judicial Collegium for Criminal Cases decided to release Vertsman's “accomplices” from custody. Kolker, Kuperstein and Rabin were released home; Mordka Shera, for lack of proof of the crime, was released even earlier. Only the “ringleader”, David Vertzman, was punished, excluding the confiscation of property and reclassifying the deed under a “lighter” article.

 

David was released on December 7, 1955 under an amnesty. The years spent in the Dubravny camp of the Ministry of Internal Affairs in the Mordovian village of Yavas did not pass without a trace – the elderly man became disabled. He developed serious heart problems and almost lost his eyesight.

 

Three years later, on June 26, 1958, the chairman of the Supreme Court of the USSR came to the conclusion that Vertsman and the other defendants, although they listened to the “enemy voices”, but the opinions expressed by them in a narrow circle were of a philistine character. There were no signs of anti-Soviet agitation in their speeches. The case was dropped due to lack of corpus delicti.

 

On retirement, Vertsman lived with his daughter in Khmelnytsky. Until the last days, he dreamed of leaving for Eretz Yisrael, but the authorities were adamant: will not release, period. David Vertsman died on November 23, 1975. After 4 years, his daughter Galina and grandson Eli immigrated to Israel.

2244_top_main_1207.jpg