top of page

Б

Брускина_Маша
1_Bruskina_Masha_www.jpg

Маша Брускина

1926 - 1941

26 октября 1941 года. Пришедшие в Минск нацисты решили устроить показательную казнь – она стала первой на оккупированных территориях Советского Союза. Если в тридцатые годы бывшие союзники гитлеровцев в фуражках с малиновыми околышами вывозили людей по ночам, тайно, то сейчас убийство было выставлено напоказ. Нагло, с невероятной помпой, гитлеровцы вели на казнь трех подпольщиков. Цель была одна – запугать оставшееся в белорусской столице население и лишить его воли к сопротивлению.

 

Мужчину средних лет, совсем молодую девушку и мальчика повесили на арке дрожжевого завода в Минске. В огромной очереди, образовавшейся у расположенного недалеко магазина, люди гадали, кем были повешенные. Кто-то говорил, что это отец с сыном и дочерью, кто-то – что это никак не связанные между собой люди. Но в одном большинство было уверено – казнены советские подпольщики.

 

В вышедшем в 1967 году советском фильме «Казнён в 41-м» раскрывается личность мальчика – Володи Щербацевича. В киноленте рассказывается и про другого повешенного – Кирилла Труса. Его дочь присутствовала во время казни отца и его товарищей, всё видела своими глазами. Авторам фильма ничего не было известно только о казенной вместе с Трусом и Щербацевичем молодой девушке.

 

Но вскоре группа советских журналистов установит: казненная девушка – это 17-летняя медсестра госпиталя военнопленных Мерке Брускина. Мерке, для близких – Маша, была еврейкой. В условиях разрыва дипломатических отношений с Израилем коммунистические функционеры решили, что девушка с «неправильной» национальностью не может быть советской героиней. Маша, упомянутая в конце фильма как «неизвестная», долгие годы будет фигурировать в таком качестве в официальной историографии. На обелиске, появившемся на месте казни в 1976 году, также написано, что фамилия девушки не установлена, хотя это не соответствовало действительности.

 

Маша Брускина родилась в Минске в 1924 году, в еврейской семье Лии (Люси) Бугаковой и Бориса Брускина. Вначале Маша жила на улице Пролетарской, затем родители переехали на Старовиленскую улицу, девочку перевели в школу № 28. В июне 1941 года Мария Брускина окончила там выпускной класс. Одноклассники запомнили ее как прирожденную артистку, непременную участницу всех школьных самодеятельных спектаклей. Маша была настоящим лидером класса и с успехом подтягивала своих друзей по разным предметам. С таким товарищем – хоть в разведку! 21 июня 1941 года у Маши был выпускной, а на следующий день началась война.

 

Довоенная знакомая Брускиных, Софья Андреевна Давидович, вспоминала, что практически сразу после оккупации Минска немецкими войсками Маша Брускина устроилась на работу в госпиталь для военнопленных. Это был лазарет в здании Политехнического института, где под охраной содержались раненые военнослужащие 5-го стрелкового корпуса.

 

Чтобы никто не узнал о ее происхождении, Маша выкрасила волосы, стала блондинкой. Везде она представлялась девичьей фамилией матери – Бугакова. Некоторые исследователи считают, что она изменила и имя, представляясь всем Аней, уроженкой Сибири или другой части России. Стена вокруг гетто еще не была построена, поэтому Маша совершенно свободно передвигалась по городу без желтой звезды. Брускины также вынуждены были уничтожить часть семейных фотографий и документов.

 

Работая в госпитале медсестрой, Маша вскоре начала носить туда лекарства. Ее мама, Лия Моисеевна, бывшая сотрудница республиканского управления книжной торговли БССР, все свободное время доставала где только можно материю и постельное белье, из которых делала бинты. Советские солдаты умирали от полученных ранений, но тюремщикам было на это решительно наплевать – ни медикаментами, ни перевязочными материалами госпиталь не снабжали. 

 

Вскоре Маша попросила у Софьи Давидович мужскую одежду. Как позже выяснилось, девушка вошла в подпольную группу, организованную 41-летним рабочим минского вагоноремонтного завода Кириллом Трусом. Вместе с несколькими военнопленными Трус решил спасать советских военнослужащих и переправлять их из госпиталя к своим. Каждое утро, прихватив свертки с поношенными брюками и пиджаками, Маша спешила в госпиталь. В отличие от своих коллег, которые в конце смены выносили из госпиталя котелки с едой, девушка красть скудный паек у военнопленных отказывалась наотрез. Хотя для конспирации лучше бы было поступать как все: люди в условиях войны зачастую думают исключительно о своей семье.  

 

Однажды Маша робко спросила Софью Андреевну, может ли она достать где-нибудь фотоаппарат. За несдачу и хранение фототехники в оккупированном Минске полагался расстрел. Но фотоаппарат подпольщикам был отчаянно нужен. В первые месяцы войны военнопленные все еще могли выскользнуть из лап нацистов. Однако для успешного побега требовалась не только гражданская одежда, но и «аусвайсы», которые патрули проверяли на каждом шагу. При помощи фотоаппарата смельчаки собирались подделывать документы. Вскоре у Брускиной оказался купленный Давидович перед войной «ФЭД». Удалось наладить работу по изготовлению документов – благодаря храброй девушке. Кроме того, по словам очевидцев, Маша распространяла сводки Совинформбюро, которые получала от Трусов, – у них на чердаке был спрятан радиоприемник.

 

Военнопленные переодевались в подготовленную Машей Брускиной одежду, брали поддельные документы и выбирались из госпиталя в город. Перед тем, как покинуть Минск, все собирались на квартире у подпольщицы Ольги Щербацевич, культработника 3-й горбольницы, матери казненного позже вместе с Машей школьника Володи Щербацевича. Квартира располагалась на Коммунистической улице. Некоторые прятались у сестры Ольги Щербацевич, Надежды Енушкевич, минчанок Анны Макейчик и Елены Островской, а также у других жителях города. Там они ели, отдыхали, ждали транспорта. Одну из групп даже удалось вывезти за город с комфортом, в стареньком грузовике. Большинство военнопленных впоследствии пополняли партизанские отряды или уходили к линии фронта. Считается, что за время действия подпольной группы храбрецы смогли эвакуировать из Минска 48 человек.

 

Но период относительного спокойствия вскоре закончился. Один из руководителей подполья, советский командир по имени Володя, приказал Маше больше в госпиталь не приходить. Неизвестно, боялись ли подпольщики, что кто-то в конце концов распознает в девушке еврейку и сразу же сдаст, или же группа собиралась уходить к своим, но Маша Брускина больше на работе не появлялась. 

 

В начале октября 1941 года из Минска вышло сразу несколько групп беглецов. В одной из них шел вызволенный из госпиталя военнопленных техник-интендант 2-го ранга Борис Рудзянко. Группа неожиданно наткнулась на патруль. Их доставили обратно в Минск. Все молчали, а Рудзянко не только выдал на первом же допросе всех знакомых ему участников подполья, но и впоследствии пошел на службу к немцам. 

 

Нацисты схватили Машу Брускину 14 октября 1941 года. Девушка сидела дома, как вдруг во дворе появились двое молодых парней. «Маша-блондинка тут проживает?» – спросили они детвору, гулявшую во дворе. Услыхав через открытую форточку, что ее разыскивают, девушка сразу же выглянула: «Ребята, вы меня спрашиваете? Я сейчас!» Выбежав из дома, ничего не подозревавшая девушка крикнула маме: «Ребята пришли, я с ними пойду. Не беспокойся – скоро вернусь».

 

Как рассказали впоследствии дети, побежавшие вслед за Брускиной и незнакомцами, прямо за воротами гетто к троице подошли два вооруженных немца. Ее спутники не только не дали солдатам отпор, но и достали из карманов нарукавные полицейские повязки и деловито повязали их друг другу.

 

Маша попала в тюрьму. Лия Моисеевна не находила себе места. Чудом подвернулся полицай, который согласился за взятку занести дочери в тюрьму передачу. Мать девушки вскоре получила записку примерно со следующим текстом: «Дорогая мамочка! Больше всего меня терзает мысль, что я тебе доставила огромное (или большое, но что-то в этом роде) беспокойство. Не беспокойся. Со мной ничего плохого не произошло. Клянусь тебе, что других неприятностей ты из-за меня иметь не будешь. Если сможешь, передай мне, пожалуйста, мое платье, зеленую кофточку и белые носки. Хочу выйти в хорошем виде...»

 

Лия Моисеевна и ее коллега и подруга, Софья Давидович, похолодели от ужаса. Они поняли: Маша намекала, что выдержала пытки и никого не оговорила. И к чему такой праздничный вид – явно же не для того, чтобы просто выйти из тюрьмы… Женщины положили в посылку Машины осенние туфли и ее любимое платье. За обещание передать сверток полицейский получил наручные часы Лии Моисеевны. 

2_Bruskina_Masha_www.jpg

В тот злополучный день, 26 октября 1941 года, двенадцать схваченных ранее минских подпольщиков вывели из тюрьмы. Приговоренных разделили на четыре группы и повели в разные места: в район Комаровки, на пересечение улиц Комсомольской и Маркса, в сквер у Дома офицеров и к дрожжевому заводу по улице Ворошилова (теперь – Октябрьская).

 

Солдаты 2-го батальона полицейской вспомогательной службы из Литвы под командованием майора Антанаса Импулявичюса и их немецкие хозяева вынесли фанерные щиты и повесили некоторым подпольщикам на шею. На щитах были надписи на русском и немецком языках: «Мы партизаны, стрелявшие по германским войскам», хотя никто из двенадцати не сделал ни одного выстрела в сторону оккупантов. Эти люди спасали военнопленных, обреченных на мучительную смерть от голода, тифа и побоев в немецких лагерях.

 

Машу и двух ее товарищей провели через центр города к дрожжевому заводу. Перед казнью эсэсовский офицер выступил с речью. Он подчеркнул, что такая судьба ожидает всех, кто попытается сопротивляться новому порядку. Палачи подробно снимали казнь, надеясь, что, распространив фотографии, они смогут сломить у покоренных людей волю к силовому сопротивлению гитлеровцам.

 

Оккупанты хотели, чтобы жертвы стояли лицом к толпе во время казни. Но Маша Брускина, стоя на табурете, демонстративно отвернулась к забору. Подошел палач и выбил у девушки из-под ног табурет. Сначала повесили Машу. Затем – Володю Щербацевича, последним – Кирилла Труса. 

 

Вечером до гетто дошла весть – Маши больше нет. Удерживать Лию Моисеевну пришлось силой. Когда на следующий день соседка зашла проведать женщину, Лия Моисеевна не реагировала на слова, она лишь кружила перед зеркалом, будто в танце. Психика матери не выдержала тяжелой утраты. Свою дочку она пережила ненадолго. Прямо в день легендарного парада на Красной площади, 7 ноября 1941 года, Лия Бугакова была расстреляна во время погромов в Минском гетто. 

 

Тела подпольщиков сняли лишь на третий день. В половине четвертого к дрожжевому заводу приехала машина. Немецкий офицер привез с собой двух евреев с нашитыми на одежду звездами. Встав на все те же табуретки, евреи срезали черно-белые веревки и погрузили тела в кузов грузовика. Где находятся могилы Маши Брускиной и других казненных в тот день – неизвестно.

 

11 августа 1944 г. в газете «Комсомольская правда» были опубликованы две фотографии, обнаруженные, как было сказано в сопроводительном тексте, советскими воинами при освобождении Минска. Снимки запечатлели казнь через повешение неизвестных мужчины, юноши и девушки. Советскому командованию фотографии передал один минский фотограф. 

 

В годы оккупации в Минске работало фотоателье фольксдойча Бориса Вернера, в котором немцы проявляли и печатали свои снимки. У Вернера работал Алексей Козловский. На протяжении всего периода оккупации он делал дубликаты снимков, на которых были запечатлены злодеяния нацистов. Фотографии, в том числе Маши и ее товарищей, он прятал в подвале в жестяной банке. 

 

После войны в распоряжение властей попали и другие фотографии, запечатлевшие первую публичную казнь на территории СССР. Вскоре фотографии из той же «серии» стали находить в Литве, среди вещей убитых немецких солдат, а однажды – в брошенном немецком доме. 

 

Фотографии Маши Брускиной и других казненных в Минске подпольщиков демонстрировались на Нюрнбергском процессе как доказательство зверств нацистов на оккупированных территориях.

 

В 1968 году журналисты Владимир Фрейдин, Лев Аркадьев и Ада Дихтярь собрали свидетельства людей, которые знали Машу. Девушку опознала ее соседка по Старовиленской улице в Минске – Вера Банк. Она подробно описала ее одежду и рассказала, как девушка пошла работать в госпиталь советских военнопленных. Узнали ее сразу же и бывшие одноклассники, в том числе соседка по парте. Бывший директор 28-й школы Минска Натан Стельман также однозначно показал – это выпускница его школы Маша Брускина. А главное – нашелся отец девушки, Борис Давидович Брускин, и ее двоюродный дядя, народный художник СССР Заир Исаакович Азгур.

 

Однако дело было в политике. В ЦК КПСС признавать в казненной героине еврейку отказались. На Владимира Фрейдина начали давить, Льва Аркадьева и Аду Дихтярь выгнали с работы, а их версия была признана ошибочной.

 

Долгие годы власти делали вид, что имя казненной девушки неизвестно. Идеологи даже выдвигали контрверсии, всячески игнорируя неопровержимые доказательства. Лишь в 2008 году официальный Минск наконец-то признал, что исследователи были правы, что на фотографии – выпускница минской школы № 28 Маша Брускина. 1 июля 2009 года у проходной Минского дрожжевого завода, на месте казни Брускиной и ее товарищей, был открыт новый памятный знак, теперь уже – и с ее именем. 

 

Эта трагическая история имела еще одно грустное продолжение. Когда весной 1997 года в Мюнхен приехала передвижная выставка «Преступления вермахта. 1941-1944 годы», для ее освещения прибыла местная журналистка Аннегрит Айхьхорн. Вдруг женщине стало плохо – на фото у виселицы она разглядела своего отца, немецкого офицера, случайно попавшего в кадр. Он погиб на Восточном фронте в 1943 году, но дочь всегда полагала, что он,      работавший до войны журналистом, погиб как солдат, а не как каратель. Журналистка написала очень эмоциональную статью. Вскоре ее начали травить. В том числе ультраправые радикалы, которым не понравилось осуждение женщиной своего отца-нациста. Не выдержав переживаний, Аннегрит покончила с собой. 


Маше Брускиной было всего 17 лет, когда ее жизнь трагически оборвалась. Невзирая на возраст, она самоотверженно помогала тем, кто нуждался в помощи, даже на эшафоте отказавшись подчиняться своим палачам. Минчане всегда будут помнить свою мужественную землячку. Герои живут вечно.    

Баазов
1_Baazov_www.jpg

Давид Баазов

1883 - 1947

В 1915 году известный грузинский литератор и общественный деятель Яков Цинцадзе, редактор газеты «Самшобло» («Родина»), писал о древней общине грузинских евреев. Отдавая должное стремлению еврейского народа вернуться в Сион, Цинцадзе подчеркивал, что единственный грузинский еврей, «который всем своим существом служит восстановлению прав многострадального и угнетенного народа», – это раввин Давид Баазов.

 

Баазов был, конечно же, не единственным видным представителем евреев Грузии, но его роль в становлении сионистского движения в стране, в культурной и политической эмансипации ее еврейской общины действительно сложно переоценить.

 

Лидер грузинского еврейства Давид Баазов родился в 1883 (по другим данным – в 1881) году в городе Цхинвали Горийского уезда Тифлисской губернии, в семье местного мудреца Торы Менахема Базазашвили – человека с глубокими знаниями, уважаемого всеми цхинвальцами, – и домохозяйки Ципоры. У четы Базазашвили было пятеро детей. Своих наследников «хахам» (мудрец) Менахем Базазашвили обучал ивриту и святым книгам самостоятельно. Уже в раннем детстве стало заметно, что его сын Давид значительно опережает своих сверстников. Прежде чем другие мальчики успели выучить молитвы, Давид уже знал всё Пятикнижие с комментариями. Когда же они приступили к изучению Пятикнижия, он уже прекрасно ориентировался в «Пророках» и Писании.

 

Приехавший из Литвы ашкеназский раввин Авраам Хволес, выполнявший в Цхинвали одновременно роль духовного и казенного раввина, заметил способного ученика и, после долгих уговоров его отца, отправил 13-летнего мальчика постигать еврейскую науку в слуцкой иешиве, основанной в 1897 году Ридвазом – известным раввином Яковом Довидом Виловским. Приехав в белорусское местечко Слуцк, мальчик, ни слова до того не знавший на идише и русском, очень скоро не только свободно заговорил на обоих языках, но и снискал славу очень способного ешиботника.

 

Стоит сказать, что для Грузии конца XIX века такая биография была крайней редкостью. Местные «хахамим» косо смотрели на приезжих ашкеназских коллег; стоит ли говорить об их отношении к подростку, отправившемуся учиться в «чужую» иешиву. Другой вольностью, которую позволил себе Давид, ставший в Северо-Западном крае Баазовым вместо Базазашвили, была его женитьба на местной девушке. 30 мая 1903 года в местечке Узда, недалеко от Минска, он сочетался браком с приглянувшейся ему 19-летней Соркой (Сарой) Мовшевной Раскиной, уроженкой Бобруйска. Еврейский закон ничего против брака евреев из разных общин не имел, но цхинвальские старики снова принялись недовольно ворчать.

 

А молодой грузинский еврей не остановился и на этом. Как раз к приезду мальчика на учебу главой слуцкой иешивы стал раввин Иссер Залман Мельцер, друг и почитатель раввина Авраама Ицхака Хакоэна Кука, главного раввина Палестины и одного из лидеров религиозного сионизма. Рав Мельцер очень сильно повлиял на Давида Баазова. Живя среди своих восточноевропейских соплеменников, Давид очень хорошо разглядел слабость грузинского еврейства. В те годы у него не было таких мощных духовных, образовательных и экономических институтов, как у ашкеназских евреев, а кроме того, оно постоянно подвергалось ассимиляции со стороны своих христианских соседей.

 

Молодой человек поставил перед собой несколько амбициозных целей. Первоочередная – оживить религиозные и национальные чувства грузинского еврейства на основе святой Торы и сделать всё возможное для повышения его культурного и экономического уровня. А перейдя на позиции оформившегося в Российской империи сионистского движения, Давид Менахемович начал считать, что конечной целью для евреев Грузии является возвращение в Эрец-Исраэль – на родину предков!

 

После учебы в Слуцке Баазов вернулся в Грузию, где сразу же приступил к осуществлению задуманного. В 1901 году в Кутаиси он решил устроить сбор средств для организации одного из первых в среде грузинских евреев сионистского кружка. На эти цели ему удалось собрать 200 рублей – немаленькую по тем временам сумму.

 

Когда 20 августа 1901 года в Тбилиси, в театральном зале бывшего Немецкого клуба, состоялся первый съезд сионистов Кавказа, Давид Баазов, делегат от города Карели, был назван самым перспективным пропагандистом среди грузинских евреев. Присутствующие похвалили еще совсем молодого человека и попросили его продолжить так энергично начатую им работу.

 

Особое внимание съезда к Баазову объяснялось тем, что хотя после Первого сионистского конгресса в Базеле сионистские кружки в Грузии и появились, но относились они исключительно к ашкеназской общине. Сефардское грузинское еврейство тогда о сионизме практически ничего не знало. А местное еврейское духовенство, например, главный раввин Кутаиси и Западной Грузии Рубен Элуашвили, напротив, о сионизме знало хорошо и сразу же начало против него непримиримую войну.

 

На некоторое время Давид Баазов снова уехал в Литву продолжать религиозное образование. В 1903 году, уже со смихой раввина, он вернулся на родину из Вильно, чтобы служить в городе Они Кутаисской губернии. Евреи этого небольшого горного города сразу же поняли, что Баазов – представитель нового типа духовного лидера, он коренным образом отличается от местных мудрецов Торы. Свои реформы местной еврейской жизни молодой раввин начал с весьма радикального поступка: допустил женщин в новую синагогу в Они.

 

Вместе со своим наставником, равом Хволесом, Давид Баазов обратился к руководителям общин Грузии с предложением: опираясь на опыт Цхинвали, открыть талмуд-торы и ремесленные училища во всех городах и местечках, где живут евреи.

 

Это было необходимо не только для культурного и духовного развития подрастающего поколения, но и для того, чтобы оторвать еврейских подростков от уличной торговли, дать им в руки хорошую специальность, которая могла бы прокормить семью.

 

Стараниями Баазова в Они была открыта талмуд-тора, которая, в отличие от традиционной, имела модернизированную программу. В ней изучался не только Танах, но и «Еврейская история» Вольфа Явица; много внимания уделялось грамматике иврита, письму, изучению Мишны, а старшие ученики штудировали Гемару с комментариями Раши. Учились в талмуд-торе целый день: с утра до полудня – на русском языке, после перерыва – на иврите. В этом учреждении обучались сто двадцать детей, в том числе из других городов Грузии.

 

Борясь за национально-религиозное воспитание молодежи, своего старшего сына, родившегося в октябре 1904 года, Баазов назвал в честь предводителя сионистского движения – Герцелем. В одной из своих статей в прессе Давид Менахемович, называя Теодора Герцля именем основателя династии Хасмонеев, поднявшего восстание против греков, писал: «Матитьягу – Герцль, который объединил жизнь с религией, возродил нашу старую надежду: "Национальность и земля Израиля"».

 

Несмотря на то, что Давид Менахемович служил в сефардской синагоге, а его супруга, Сара Мовшевна, молилась в ашкеназской, никаких противоречий в семье не было. Для Баазова все евреи были потомками одного древнего народа, а их культурные особенности – местным колоритом.

 

За годы службы в Они Давид Баазов стал непререкаемым авторитетом не только среди сионистов Грузии, но и во всем регионе: он постоянно посещал с лекциями и выступлениями Тифлис, Кутаиси, Баку и Дербент. В августе 1907 года Давид Баазов, как представитель Кавказа, участвовал в Восьмом сионистском конгрессе в Гааге, на котором был принят целый ряд исторических решений. Одно из них, очень важное для любителя иврита Баазова, – признать этот древний язык обязательным для сионистов.

 

В следующем, 1908-м, году, на праздник Шавуот, Давид Менахемович впервые посетил Иерусалим. Знакомясь с Эрец-Исраэль, раввин Баазов изучал возможности расширения Алии – репатриации евреев – из Грузии. Грузинские евреи начали приезжать на Святую Землю с 1863 года, но их количество в Палестине всё еще было небольшим.

 

Современники грузинского раввина подчеркивали, что Давид Баазов имел выдающиеся дипломатические способности, крайне важные для такого взрывоопасного региона, как Кавказ. В ивритской газете «Ха-цфира», выходившей в Варшаве, 14 сентября 1913 года сообщалось, как, выучившись русской грамоте, некоторые грузины вычитали в прессе всяческие бредни и подстрекательства против русских евреев, перенеся это отношение на местную почву. Больше всего масла в огонь подливали газетки и брошюры, издаваемые «Союзом русского народа», – они назойливо призывали к тотальному бойкоту еврейской торговли и услуг.

 

Поехав однажды продавать по селам свои товары, евреи из Они не смогли попасть на торг. Отовсюду их выгоняли местные жители, строго-настрого запретив приближаться к своим селениям. У евреев в деревнях оставались товары, кто-то с ними не рассчитался за предыдущие поставки. Дело приняло серьезный оборот.

 

Узнав о чинившемся произволе, глава общины поспешил к уездному начальнику на прием. Давид Менахемович обрисовал ситуацию высокому чину, подчеркнув, что подобные выходки противоречат действующим в Российской империи законам. А под покровом религии и национальными чувствами скрывалась совершенно прозаическая причина: нежелание некоторых людей отдавать евреям долги. Уездный начальник приказал всем приставам немедленно прекратить самоуправство, а для пущей убедительности старейшина горного села Урави был отправлен на неделю в тюрьму.

 

Страсти улеглись, но ненадолго. Вскоре в том же Урави произошел другой инцидент. Купец-еврей приехал к своему знакомому, задолжавшему ему денег. Хозяин принял еврея очень радушно, хорошо угостил и предложил ночлег, пообещав всю сумму вернуть утром. Однако вместо этого глубокой ночью хозяин принялся избивать гостя и кричать на всю улицу: «Скорей, скорей, христиане, на помощь! Еврей ворвался, чтобы изнасиловать мою жену-христианку!» Перепуганному гостю удалось под покровом темноты выбежать из дома и спрятаться в лесу, но собравшаяся толпа не унималась, рыща по окрестностям и выкрикивая: «Убить еврея!»

 

На следующий день по окрестностям распространился слух о том, что евреи разъезжают по уезду и насилуют женщин. И снова Давиду Баазову удалось докопаться до истины: на суде грузин дал ложные показания. Позже этот человек признался, что его надоумили так поступить другие, а его знакомый еврей в действительности был порядочным человеком.

 

После Февральской революции 1917 года Давид Баазов служил раввином в городе Ахалцихе близ турецкой границы. Когда город заняли турецкие войска и с их стороны началось насилие в отношении евреев, раввин Баазов обратился непосредственно к наставнику турецкого султана Халиду Баше, пожаловавшись на творящиеся безобразия. Виновные немедленно были наказаны, а погромы прекратились. Согласно воспоминаниям раввина Иммануэля Давиташвили, в 1918 году Давид Баазов таким же образом спас 35 еврейских семейств из села Ацквери, которым грозила или депортация, или поголовное истребление.

 

Давид Менахемович не смог промолчать и тогда, когда в Ахалцихе началась устроенная турками и местными мусульманами резня армян и грузин. Раввин отправился к главе мусульманской общины города, Кази-Али-Эффенди, на переговоры. Очень уважая Давида Баазова, Кази-Али-Эффенди выслушал его и строго-настрого запретил своей пастве чинить насилие по отношению к христианам.

 

Понимая, что одними уговорами и дипломатией проблему не решить, 7 января 1918 года Давид Баазов принял участие в межпартийном совете грузинских христиан и евреев. На совете обсуждались меры, которые планировалось проводить по отношению к мусульманским соседям, дабы избежать будущих кровопролитий в Южной Грузии. Решено было организовать отряды добровольцев и для руководства ими создать межпартийный совет в составе 12-13 человек. Раввин Баазов стал сопредседателем этого совета, который фактически руководил самообороной.

 

Когда в Грузии началась жесткая политическая борьба за свое самоопределение, Давид Баазов также не остался в стороне. Сразу после всероссийской сионистской конференции, 21 августа 1917 года в Баку состоялась конференция сионистов Кавказа. Будучи членом президиума, Давид Менахемович выступил с докладом о положении грузинских евреев. Докладчик просил участников конференции о содействии в помощи евреям Грузии, дабы им была предоставлена не только возможность быть полноправными гражданами страны, но чтобы они также имели право учиться на иврите и развивать свою национальную культуру.

 

Как представитель грузинских евреев, Давид Менахемович принимал участие в первом Национальном съезде, избравшем 22 ноября 1917 года Национальный совет Грузии, который не признал большевистский переворот и вскоре стал первым парламентом независимой Грузинской демократической республики.

 

В результате неустанной деятельности Баазова поселок Они, где он начал свою службу, превратился в крупный центр грузинского сионизма. Здесь в годы грузинской независимости действовали еврейская школа, вечерние курсы по изучению иврита, которыми руководил сам Баазов, а также базировалась ячейка поселенческой организации «Гехалуц» в составе 30 человек. Ее члены были готовы при первой возможности переселиться в Палестину. На выборы в городскую думу Они сионисты выставили собственный список кандидатов.

 

При содействии раввина Баазова самый активный в стране Кутаисский городской сионистский комитет смог основать сионистские ячейки в Суджуне, Бандзе и других местах. Давид Баазов регулярно выступал перед слушателями и записывал новых членов в сионистские организации. Благодаря его энтузиазму в стране появлялись новые еврейские школы, всё больше людей изучало ремесла и приобщалось к культурным инициативам.

 

Однако вся деятельность раввина Баазова, будь то культурная, религиозная или политическая, продолжала наталкиваться на яростное сопротивление со стороны грузинского еврейства, объединившегося в 1917 году вокруг организации «Агудат Исраэль».

 

Выпуская c 1918 года газету Сионистской организации Грузии «Голос еврея», Давид Баазов с редактором газеты Шломо Цициашвили так мешали «Агудат Исраэль», что были подвергнуты «херему» – религиозной анафеме. В правительство Грузии был представлен меморандум с просьбой закрыть газету, а у издания появились проблемы. Лишь помощь районного комитета Кавказской сионистской организации помогла исправить положение.

 

Отмечая в своих печатных работах низкий культурный уровень евреев Грузии и необходимость выведения их из этого плачевного состояния, Баазов полемизировал с кутаисскими раввинами – именно они, по его мнению, держали евреев во тьме непросвещенности.

 

Другой непримиримой силой, выступавшей против Баазова, были некоторые грузинские общественные деятели, которые считали местное еврейство не отдельным народом, а лишь религиозной сектой внутри единой грузинской нации. С этой частью грузинской интеллигенции был солидарен идеолог еврейского ассимиляторства Михако Хананашвили, критиковавший Баазова за его увлеченность идеями, которые, с его точки зрения, были природными в Варшаве и Одессе, но не в Тбилиси.

 

Прогресс сионистского движения в Грузии прекратился по причине захвата объявившего свою независимость государства большевистской Россией. С февраля 1921 года началось вторжение Красной армии в Грузию, а в марте 1922 года Грузия стала частью Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республики. Населению о политических свободах постепенно пришлось забыть.

2_Baazov_www.jpg

Коммунисты сначала предпочитали не трогать евреев: в еврейских школах, основанных сионистами, даже оставили преподавание иврита, и был открыт ряд еврейских культурно-просветительских учреждений, подобных тем, которые существовали у других нетитульных наций. Однако после подавления антисоветского восстания в Грузии в 1924 году за сионистскую деятельность начали преследовать. В 1924 году, после выхода трех номеров, властями была закрыта последняя еврейско-грузинская газета «Макавеели», издававшаяся Давидом Баазовым и еще одним видным грузинским сионистом – Натаном Элиашвили.

 

Лидерам грузинских сионистов пришлось работать в очень жестких условиях. Тем не менее, они постоянно поддерживали тесные связи с российскими и зарубежными сионистскими организациями и старались найти общий язык с грузинским партийным руководством.

 

Один успех был несомненным. В мае 1925 года в газете «Хаарец» сообщалось, что Давиду Баазову удалось убедить советское руководство отпустить 300 еврейских семей из Грузии в Эрец-Исраэль. Евреи получили разрешение на выезд из-за своего безземелья и отчаянного экономического положения.

 

Дело обстояло следующим образом. Давид Баазов и его соратник Элиашвили сначала попросили партийное руководство наделить землей евреев, разорившихся вследствие проводимой советскими властями экономической политики. Им, как и ожидалось, в просьбе отказали, но официально отправили в Палестину с целью изыскания там возможности получения земли для «находящейся в крайней нищете части религиозных грузинских евреев». Высшими советскими и партийными органами была назначена особая правительственная комиссия, возглавляемая Серго Орджоникидзе. В нее входили также Вано Стуруа, Миха Цхакая и сам Давид Баазов.

 

В мае 1925 года Баазов приехал в Тель-Авив, где встретился со старыми друзьями – Хаимом Вейцманом, Менахемом Усышкиным, Нахумом Соколовым, – которые помогли получить у тогдашнего правителя подмандатной Палестины, генерал-губернатора Герберта Сэмюэля, сертификаты на въезд в Эрец-Исраэль для грузинских семей. Параллельно Баазов вел переговоры с Еврейским национальным фондом («Керен Каемет ле-Исраэль»), от которого ожидалось финансирование покупки земельных участков хотя бы для половины вновь прибывших.

 

Во время своего визита Давид Баазов выступил перед жителями Тель-Авива в «Бейт ха-Ам». На мероприятии под председательством Иосифа Клаузнера раввин был отрекомендован как «глава сионистской федерации евреев Грузии». Перед тель-авивской публикой Баазов прочитал доклад о политическом, экономическом и культурном положении евреев Грузии.

 

Возвратившись в Грузию с сертификатами, Давид Менахемович в октябре 1925 года отправил в Эрец-Исраэль первую группу, восемнадцать семей. Во главе этой группы стоял Натан Элиашвили. Баазов также планировал ехать в Палестину вместе с семьей, но власти установили такие сжатые сроки выезда, что сделать это ему не удалось. У Баазовых было трое сыновей – Герцель, Хаим и Меер – и дочка Фаина, и семья вновь ожидала пополнения. Выезд был назначен как раз на тот момент, когда Сара Мовшевна находилась в родильном доме с новорожденной дочерью Полиной. Мечте Баазова о Сионе сбыться так и не удалось. А вскоре план переселения грузинских семей на территорию Британского мандата и вовсе был упразднен.

 

Хотя Давид Менахемович и не попал в Палестину, завязывать с сионистской деятельностью он не думал. Как писала дочь Баазова, домашние прекрасно знали, что их отец, бывая в разных городах, в первую очередь в Москве, продолжал поддерживать контакты и встречаться с уцелевшими в СССР сионистами. Речь в первую очередь шла о так называемом «Объединенном мерказе сионистских организаций в СССР», действовавшем в Москве.

 

НКВД располагал информацией о том, что в середине лета 1934 года в гостинице «Националь» в Москве собрались подпольщики, чтобы обсудить будущее сионистского движения в СССР. На совещании, помимо приехавшего из Грузии Давида Баазова, присутствовали: один из лидеров московских сионистов Иосиф Каминский, председатель «мерказа» Виктор Кугель, еврейский писатель Авраам Карив, религиозный еврей Борис Декслер и некий «Саша» Гордон.

 

На совещании сионистского подполья обсуждались поездка Бориса Декслера по общинам Украины, созыв всеобщего сионистского съезда и развертывание активной подпольной работы.

 

Писатель Авраам Карив, участвовавший в совещании и переехавший в конце 1934 года в Палестину, вспоминал, как специально отправился к председателю Еврейского национального фонда Усышкину, чтобы передать тому привет от Давида Баазова. Возможно, таким образом Баазов пытался наладить утерянную связь с руководством еврейского ишува. Однако эта попытка пропала втуне: осенью 1934 года подпольный центр был разгромлен. Арестовали Виктора Кугеля, Иосифа Каминского и Бориса Декслера, прошли аресты среди связанных с «мерказом» ленинградских сионистов. На воле остался лишь Гордон – на самом деле его звали не Александром, а Григорием, – агент НКВД.

 

Давид Менахемович пока оставался на свободе. Хотя его предупреждали об опасности, он всё равно продолжал бывать в домах, где появлялся провокатор. Но в апреле 1938 года был арестован старший сын Баазова – Герцель. Убежденный сионист с детства, Герцель Баазов, возглавлявший к тому моменту драматическую секцию Союза писателей Грузинской ССР, был обвинен в националистической агитации за переселение евреев в Палестину и шпионаже в пользу Англии.

 

Страдавший последний десяток лет болезнью сердца Давид Баазов слег в больницу с тяжелым приступом. Не успел Давид Менахемович выписаться из больницы, как и он, и его средний сын Хаим, юрист по образованию, были арестованы органами НКВД.

 

Дело по статьям 58-10 и 58-11 Уголовного кодекса Грузии было групповым. По нему, помимо отца и сына Баазовых, были привлечены: бывший глава грузинской организации «Керен ха-Есод» доктор Рамендик, бывший член «Цеирей Цион» и директор 103-й школы математик Пайкин, доктор Гольдберг, бывший уполномоченный Внешторга СССР по Закавказью Элигулашвили, младший научный сотрудник историко-этнографического музея евреев Грузии Чачашвили.

 

На момент ареста бывший лидер грузинских сионистов служил в городе Гори на незаметной хозяйственной должности. В обвинительном заключении в отношении Давида Баазова говорилось о том, что, начиная с 1904 года, он был тесно связан с «руководителями мирового сионизма».

 

По поводу его визита в 1925 году в Палестину указывалось, что, введя в заблуждение правительство, которое ему разрешило поехать туда для выяснения вопроса о получении земель для нуждающихся грузинских евреев, он, «возобновив свои преступные связи с руководителями мирового сионизма, с их помощью добился получения сотен сертификатов».

 

Не забыли упомянуть «органы» и о его активном членстве в подпольной сионистской организации «вплоть до ликвидации этого преступного очага и ареста его членов, врагов народа: Кугеля, Каминского, Бернштейна и других». В том же месте говорилось и о связи Давида Баазова с представителем «Агро-Джойнта» в Москве Розеном, которому он якобы передавал шпионские сведения.

 

Хаима Давидовича Баазова обвинили в том, что еще в начале двадцатых годов он вступил в основанную его братом Герцелем подпольную антисоветскую организацию молодых сионистов – «Цеирей Цион».

 

Восемь месяцев Сара Мовшевна Баазова простояла в очередях в приемной НКВД, получая неизменно один и тот же ответ: «Следствие продолжается». Вещевых или продуктовых передач не разрешалось. Принимали только по 75 рублей в месяц на каждого арестованного. Впоследствии стало известно, что энкавэдэшники забирали деньги себе, обрекая Баазова и его сыновей на откровенно голодное существование в застенках.

 

Во время «коренных переломов», как называли в те дни арест Ежова и перевод Берии в Москву, дело Давида и Хаима Баазовых поступило в Верховный суд Грузии. Слушания назначили на 23 марта 1939 года.

 

Никто из подсудимых не признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях. Когда судья спросил Давида Баазова, почему тот не отговорил переехавших в 1925 году в Палестину евреев уезжать из Грузии, ответ обвиняемого был категоричен: «Мы старались, просили землю. Но тогда не было свободной земли. На мои требования народный комиссар земледелия Саша Гегечкари с сарказмом ответил, что, если высохнет Черное море, тогда можно будет выделить евреям землю».

 

Какие бы уловки ни использовало обвинение и явно вставший на его сторону судья, ничего не помогало: цепкий ум Давида Баазова, его знание законов в пух и прах разбивали аргументацию оппонентов.

 

«Я обращаю внимание Высокого суда на то, как выкручивается припертый к стене подсудимый Давид Баазов, – орал прокурор. – Не удивительно, что враг с помощью врагов ввел в заблуждение грузинское правительство и добился организации эмиграции грузинских евреев в Палестину».

 

Не менее громко Давид Менахемович загнал обвинение в тупик: «Неверно! Я заявляю, что вся моя деятельность в те годы, то, что вы называете преступлением против советской власти, осуществлялось не с помощью врагов народа, а в соответствии с решениями правительственной комиссии, возглавляемой Серго Орджоникидзе». Для подтверждения правдивости своих показаний Баазов возбудил ходатайство и категорически потребовал приобщить к своему делу необходимые правительственные документы. Прокурор охрип от крика, но с юридической точки зрения ничего поделать не мог: Давид Баазов был прав!

 

За такую дерзость в апреле 1939 года Давид Менахемович Баазов был приговорен к смертной казни. Его сыну, Хаиму Баазову, за недоносительство, по статье 58-12 УК Грузии, присудили пять лет лишения свободы.

 

Однако битва против машины репрессий еще не была проиграна. Дочь Баазова – Фаина – наняла известного московского адвоката Илью Брауде, который ужаснулся безграмотно состряпанному обвинению и немедленно составил жалобу в Верховный суд. В результате постановлением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР приговор Верховного суда Грузинской ССР от 2 апреля 1939 года был отменен, и дело было направлено на дополнительное расследование.

 

На этот раз дело в суд не пошло, а рассматривалось «тройкой» МГБ СССР в Москве. В конце концов почти всех фигурантов дела из-под стражи освободили. В марте 1940 года на волю вышел Хаим Баазов. Еще в тбилисской тюрьме он узнал, что отцу назначили относительно мягкое наказание – ссылку в Сибирь. Пожилого сиониста отправили в село Большая Мурта Красноярского края. Через год, прямо накануне Великой Отечественной войны, к Давиду Менахемовичу в ссылку приехала его жена.

 

Из Сибири Баазовы вернулись в 1945 году. В Грузии Давид Менахемович возобновил свою общественную деятельность: участвовал в траурных митингах в память о жертвах войны, организовывал помощь раненным на фронтах солдатам, всегда пытался найти для своих бывших прихожан слова утешения и ободрения. Сам же Давид Менахемович от утраты любимого сына Герцеля, казненного в августе 1938 года в тбилисской внутренней тюрьме НКВД, так и не оправился.

 

Раввина Давида Баазова, выдающегося лидера грузинских сионистов, не стало 17 октября 1947 года.

 

Через два года его младший сын, Меир Баазов, был арестован по делу «антисоветской группы», в которую входили еще Цви Прейгерзон, Цви Плоткин и Ицхак Каганов. Их «преступление» состояло лишь в увлечении ивритом и попытке отослать свои произведения в Израиль. Подбил их на этот безрассудный поступок все тот же «Саша» Гордон, когда-то работавший по делу подпольного «мерказа». После войны этот негодяй, хорошо знакомый старшему Баазову, но неизвестный его младшему сыну, занимался организацией эстрадных концертов, параллельно выявляя сионистов в среде интеллигенции.

 

Только дочерям Давида Менахемовича, Фаине и Полине Баазовым, удалось завершить его великое начинание: в 1973 году они репатриировались в Израиль.

 

Раввина Давида Баазова чтут как в Израиле, так и в Грузии. Его именем назван Музей истории и этнографии грузинских евреев в Тбилиси, а также улицы в Они и Иерусалиме. Память о нем благословенна!

Берестицкий_Исраэль
IMG_7777.jpg

Берестицкий Исраэль

1925 - 2017

Исраэль Берестицкий – еврей и воин, чья жизнь может послужить иллюстрацией всех тех трудностей, через которые прошли уроженцы Восточной Европы в первой половине XX века.

 

Рожденный в Польше, воспитывавшийся на сионистских идеалах, он рано осиротел и был вынужден спасаться от гитлеровских палачей на территории Советского Союза. Дальше была партизанщина, борьба с коричневой чумой в рядах Красной армии, годы заключения в советских лагерях – за любовь к своему народу и желание жить в еврейском государстве. Его биографию, мы хотим отдать дань памяти не только этому мужественному человеку, но и всем погибшим на фронтах Второй мировой войны, в пламени Холокоста и страшных советских лагерях.

 

Исраэль Берестицкий родился 15 мая 1925 года в Лодзи. Семья Берестицких жила в самом центре города, на площади Свободы. Янкель Израилевич, отец Исраэля, был бухгалтером, почти всю жизнь проработал на шоколадной фабрике «Патрия». Его мать, Фрида Мордехаевна Эпельбаум, домохозяйка, была родом из полесского местечка Малеч, где ее отец преподавал в хедере, а мать держала небольшую лавку дешевых тканей.

 

В семье Берестицких соблюдались еврейские традиции; по политическим взглядам родители Исраэля были близки к сторонникам трудовой партии «Поалей Цион», которые выступали за создание социалистического еврейского государства в Палестине. Широкая польская общественность была не только не против подобных устремлений, но и сама не гнушалась время от времени указывать евреям на дверь.

 

Апофеозом подобных настроений стало создание Польской фашистской партии, члены которой регулярно маршировали через площадь Свободы, где жили Берестицкие. Участники маршей были в зеленых рубашках и черных галстуках. Они несли плакаты, лозунги на которых ничем не отличались от гитлеровских: «Смерть евреям!», «Не покупайте у евреев!», «Евреи – вон!» Часто случалось, что еврея, который случайно попадался на их пути во время шабаша, ловили и забивали до смерти. 

 

Евреям было небезопасно ходить и в некоторые части города. В 1934 году Берестицкие переселились в район, где располагался стадион «ЛКС», принадлежавший одноименному футбольному клубу. После очередного матча польские мальчишки частенько искали жертву. Несколько раз такой жертвой становился Исраэль – он приходил домой в синяках. 

 

До Второй мировой войны Исраэль Берестицкий посещал еврейскую школу «Файнхауз». В этой небольшой частной школе для мальчиков преподавание велось на иврите, она была ориентирована на сионистское движение. В классе над головами учеников висели портрет рава Авраама Ицхака Кука в праздничном штреймеле на голове, а рядом – портреты Теодора Герцля, Менахема Усышкина, Хаима Вейцмана и Хаима Нахмана Бялика. На учительском столе стояла традиционная сине-белая копилка «Еврейского национального фонда».

 

Учредитель школы, учитель Файнхауз, приехал в Лодзь из Смоленска после Октябрьской революции. Сам Файнхауз преподавал Тору и Танах, учил детей молитвам. Обычно он переводил их содержание с древнееврейского на сочный литовский идиш. Другие предметы преподавали две его дочери, а позже – и наемные учителя. 

 

Исраэль никогда не был лучшим учеником, но зато прекрасно пел. Взрослые заметили его талант и даже выбрали солистом Большой синагоги на улице Костюшко. Участвовал мальчик и в постановках школьного театра. Со спектаклями «Йосеф в Египте» и «Иегуда ха-Маккаби», поставленными на иврите, Берестицкий выступал по разным еврейским учебным заведениям.

 

В конце 1930-х годов, как и многие его одногодки, Исраэль стал членом молодежного движения «Ха-Шомер ха-Цаир». Еврейская молодежь надеялась, что уедет в Палестину и построит там свое государство. Выбор на эту организацию пал неслучайно: у «шомеров», в отличие от некоторых других молодежных обществ, царила атмосфера равноправия, здесь никто не обращал внимания на заработки родителей. А еще там была самая красивая форма. Для детей и подростков внешние атрибуты имели большое значение.

 

Когда в 1937 году скоропостижно скончался Берестицкий-старший, мать вынуждена была отдать младшего брата Исраэля, Симху, на воспитание родственнице, бездетной сестре свекра. Сама она, смотревшая до того за домом, пошла работать, а еще, из-за очень стесненного финансового положения, стала пересдавать одну комнату их съемной квартиры. Но как ни уговаривали родственники Фриду Мордехаевну уехать из Лодзи к матери в Малеч, она не соглашалась. 

 

После смерти отца Исраэль и сам стал подрабатывать: получал небольшие деньги за выступление в хоре, продавал самодельные сигареты у входа на местную текстильную фабрику, иногда – разносил по квартирам уголь для печей.

 

Но вскоре положение Берестицких усугубилось неимоверно: 1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война. Гражданским было сложно уехать из Лодзи, поэтому основная масса местных евреев осталась в городе. 

 

Уже 8 сентября 1939 года 14-летний Исраэль увидел передовую группу немецких мотоциклистов, с ужасным шумом пронесшихся по улице его родного города. Гитлеровцы заезжали в город со всех сторон. За мотоциклистами следовала бронетехника: танки и броневики с пехотой.

 

Парень побежал в центр, на городскую площадь; она была заполнена лодзинскими немцами. Тысячи немецких национальных флагов со свастикой и огромными изображениями Гитлера дополнялись громогласным «Х-ь Гитлер» и гимном «Германия, Германия превыше всего...», который воодушевленно пела толпа. Местные немцы, еще вчера лояльные к Польше, с неподдельным энтузиазмом встречали гитлеровцев. 

 

Немцы начали деловито устанавливать свои порядки.

 

В первые дни оккупации из города исчезли два дяди Исраэля. Первым ушел коммунист Шайке Берестицкий со своей женой Бланкой. Затем исчез Авраимель с женой Соней, позже город покинули и другие родственники.

 

Из Берестицких в Лодзи остался лишь Исраэль, его бабушка Лея, 9-летний брат Симха и мать Фрида. Ситуация ухудшалась день ото дня: желтые нашивки, расстрелы, убийства, взрывы и поджоги синагог. Немцы закрыли еврейские школы и прессу, вынуждали людей работать за еду, а в качестве развлечения – били смертным боем религиозных стариков, пойманных на улице. Особо пикантной остротой у оккупантов считалось отрезать старикам пейсы и бороды.

 

Не избежал унижений и сам Исраэль, работавший на чистке туалетов напротив солдатских казарм. Неоднократно мальчик получал от гитлеровцев приказания: выполнять гимнастические упражнения, остригать другой такой же жертве волосы или плевать той в лицо.

 

В ситуации непрекращающегося террора бабушка и мама Берестицкого начали распродавать фамильное золото. Нужно было как-то выбираться из Лодзи. Вдруг вечером 11 декабря 1939 года у них неожиданно появилась жена Шайке Берестицкого Бланка, женщина умная. Одному Богу известным путем она вернулась на немецкую территорию. На семейном совете было решено, что она заберет Исраэля с собой в СССР. Мальчик должен был сам добраться до Варшавы и встретиться там с Бланкой. Оттуда Бланка с Исраэлем отправятся в местечко Малеч Брестской области, где живет Этель Эпельбаум – бабушка мальчика со стороны матери.

 

За считанные минуты Фрида Мордехаевна сложила в рюкзак Исраэля необходимые вещи и дала ему на дорогу оберег – мешочек с солью. На случай поимки у мальчика была взятка для немцев: зашитые в потайном кармане пять американских долларов и 500-граммовая пачка какао.

 

Попрощавшись с братом Симхой, мальчик вместе с мамой и бабушкой отправился на станцию Лодзь-Калиская. Желтые звезды Давида, которые евреи были вынуждены носить для опознания, Берестицкие сняли, чтобы патрули не остановили их в пути. На станции Фрида Мордехаевна попросила какого-то поляка купить мальчику билет на поезд. Озираясь по сторонам, тот подошел к кассе и вскоре вернулся с билетом.

 

Перед отправлением поезда мать с тревогой глянула на Исраэля и спросила своим мягким голосом: «Сынок, ты хочешь вернуться домой? О нас можешь не беспокоиться. У нас всё будет в порядке». Лицо у бабушки Леи будто окаменело, она с трудом сдерживала свои эмоции. «Иди, дитя мое, – сказала мама, – спаси себя...» Исраэль поцеловал свою плачущую мать, затем крепко обнял бабушку, развернулся и пошел на перрон.

 

Когда раздался второй гудок, мальчик услышал душераздирающий крик: «Уезжай, дитя мое, спасайся от убийц! Передай бабушке Этель привет и скажи ей, чтобы она была здорова и берегла тебя!» Своих маму и бабушку, брата Симху, других оставшихся в Лодзи родственников, двоюродную бабушку Исраэль Берестицкий видел в тот день в последний раз.

 

В условленном месте в Варшаве Бланки не оказалось. Какой-то человек сказал мальчику, что она его не дождалась и ушла с переправщиком-контрабандистом. Для встречи Бланка назначила новое место – перрон станции Малкиня-Гурна, последняя остановка перед новой германо-советской границей. Однако жены дяди Шайке не оказалось и в Малкине-Гурной. 

 

Но зато на станции подростку удалось прибиться к группе польских контрабандистов. Полякам не понравилось, что за ними идет еврей, но прогонять они его не стали. Первая попытка пересечения границы была неудачной. Недалеко от нейтральной полосы всю группу задержал немецкий конный патруль. Узнав в Исраэле еврея, немцы начали его стегать плеткой, требуя отдать ценности. Не найдя ничего подходящего, мордовороты забрали банку с дефицитным какао и, явно удовлетворенные «уловом», удалились, завернув Исраэля и контрабандистов назад.

 

Вернувшись в Малкиню-Гурну, мальчик прибился к другой группе контрабандистов. Вторая попытка увенчалась успехом. Пройдя в лесу между штабелями спиленных деревьев, которые обозначали границу, Исраэль пошел на звук поезда. На станции, которая называлась Чижев, Берестицкий увидел огромный портрет Сталина. Сомнений не осталось: этот город был уже советским, в составе Белорусской ССР.

 

С немалыми приключениями, побывав в транспортной милиции, подросток добрался наконец в Малеч. У бабушки Этель прием был неожиданно прохладным: внук стал шестым человеком, поселившимся за прошедший месяц у нее дома. Помимо бабушки Этель, там жила его тетка Гитель, ее муж Шломо Рабинович, их маленькая дочка Черна и дядя Симха. Но делать бабушке Эпельбаум было нечего: семья вынуждена была уплотниться. Получив временные документы, Исраэль при помощи родственников записался в бывшую польскую, а теперь новую советскую школу. 

 

В конце 1940-го года юный беженец получил от матери весточку: она писала, что всех их согнали в гетто и среди лодзинских евреев свирепствует голод. Подросток нажарил гренок на две посылки, и отправил их – одну из Бреста, а другую из Баранович. Количество разрешенных почтовых отправлений нормировалось, отправить сразу две посылки из одного места было невозможно. Причем в Бресте ему пришлось наблюдать странную картину: толпа польских евреев стояла в очереди в «Немецкий комитет», который якобы разрешал евреям вернуться домой.

 

Несмотря на свой юный возраст, Исраэль не удержался и гневно обратился к толпе: «Евреи, вы куда?! Прямо в объятия ангела смерти!? Там умирают с голоду! Смотрите, я шлю матери и десятилетнему брату Симхале посылку с гренками… Здесь пока еще никто так не голодает!» – но подростка никто не послушал. Как поговаривали в Малече, даже в столичном Минске еврейские беженцы бастовали и требовали разрешений на возврат в Польшу. Жизнь в Советском Союзе была невыносимой, но никто не мог и предположить, что в польских городах творился настоящий геноцид. Даже родственники и соседи не верили Исраэлю и часто задавали ему удивлявший его вопрос: «Зачем ты уехал оттуда? Мы помним немцев по той войне, ничего страшного в них нет: уж лучше они, чем эти голодранцы-большевики». 

 

Не помогло разуверить соседей и очередное письмо от мамы, которая сообщала Исраэлю о кончине его бабушки. Немолодая женщина, она умерла от истощения в огромной тюрьме для евреев под открытым небом. 

 

Накануне советско-германской войны, 21 июня 1941 года, Исраэль Берестицкий смотрел в местном клубе советский фильм «Ветер с востока». Вслед за школьниками на сеанс прибыли солдаты местного гарнизона. Все вокруг было спокойно, не было и тени подозрения, что через несколько часов начнется война. Однако с первыми лучами солнца в воздухе появились десятки эскадрилий тяжелых бомбардировщиков в сопровождении истребителей «Мессершмитт». В самые первые часы вторжения они разрушили крупный военный аэродром под Пружанами и начали методично обстреливать колонны красноармейцев.

 

Удивление и паника в Малече были велики. Как оказалось, гарнизон покинул местечко еще ночью: командирские квартиры стояли пустыми. Куда-то исчезли также председатель местного совета по фамилии Стриж и секретарь Карпинчик.

 

Через три дня, 25 июня 1941 года, в Малече появились немцы. С точно такими же наглыми физиономиями, так же уверенно – как в свое время они разъезжали по покоренной Лодзи на своих мотоциклах с колясками и установленными на них пулеметами. Христианское население Малеча высыпало на улицы. Зазвенели приветственные церковные колокола. Появились люди в штатском с винтовками на плече и повязками на левой руке – «полиция». Начальником полиции Малеча стал Василий Августинович, сосед бабушки Этель, сидевший при Советах в Пружанской тюрьме. Члены его семьи были высланы в Сибирь с приходом советской власти в 1939 году. Большевиков Августинович люто ненавидел. 

 

Первыми жертвами стали советские активисты, комсомольцы и другие сторонники большевистского режима. Как приятель нескольких местных евреев-комсомольцев, Исраэль попал в тюрьму, но, благодаря знакомству его дяди Янкеля с начальником полиции, почти сразу был освобожден. Остальные заключенные, его товарищи, были доставлены в Красную тюрьму в Пружанах и после адских пыток расстреляны.

 

В начале ноября 1941 года. Рано утром местечко было окружено немецкими войсками, им активно помогала местная полиция. Со всех сторон раздавались крики немцев: «Шнель! Раус!» (Быстрее! Выходите!) В доме у Этель Эпельбаум поднялась страшная паника. На улице у дома отчетливо послышался приказ: «Всем быстро выйти из домов и расположиться на базарной площади!». Исраэль оделся, положил в рюкзак краюху хлеба, подошел к домочадцам и дрожащим голосом сказал: «Я убегаю. Пока я жив, они до меня не доберутся!»

 

С приключениями, но всё же благополучно парень добрался из Малеча до города Березы Брестской области. В Березе жили дальние родственники, они помогли. А в скором времени там совершенно неожиданно оказалась и его родня из Малеча. Некоторым риск, на который пошел Исраэль, показался бесполезным, другие, наоборот, называли его героем, удивленные решительными действиями 16-летнего парня.

 

Зарегистрировавшись в юденрате, вплоть до апреля 1942 года Исраэль работал в группе евреев на ремонте Брестско-Московской трассы. Работы выполнялись под началом военно-строительной «Организации Тодта». Надзирателями были хорваты и словенцы, за малейший проступок избивавшие рабочих резиновыми дубинками. Работал он и в бывшем концлагере, построенном поляками для размещения неблагонадежных. Немцы превратили лагерь в Березе в огромное зернохранилище, где евреев использовали на тяжелых работах.

 

В начале июня 1942 года Березовское гетто неожиданно было разделено на две части: «А» и «B», полностью окружённые колючей проволокой. В гетто «А» переместили так называемых «полезных» евреев, чей труд мог ещё пригодиться нацистам. В гетто «B» загнали тех, кто уже был не в состоянии работать на немцев. В части «В», в доме у пожилого еврея Мискина, жил и Исраэль Берестицкий.

 

За два дня до уничтожения евреев гетто «B» Исраэль случайно встретил бывшего соседа бабушки Этель. Теперь он служил в еврейской полиции и очень удивился тому, что парень не уехал в Пружаны с родными. Они действительно однажды ночью внезапно исчезли, ничего Исраэлю не сообщив. Полицейский посоветовал юноше как можно скорее перебраться в гетто «А», сообщив, что вскоре в Березе может произойти ужасная катастрофа.

 

Переселиться парень не успел. Рано утром 13 июня 1942 года гетто «B» окружили немцы и полицаи. Людей начали вытряхивать из домов и гнать на железнодорожную станцию. Мечась по двору Мискина в поисках спасения, Исраэль заметил, что его соседи оторвали в уличном туалете доску и прыгают прямо в выгребную яму. В этой яме оказался и он, просидел там до глубокой ночи. 

 

Вместе с некоторыми другими спасшимися евреями Берестицкий окольными путями добрался до Пружан. Проскользнув под колючую проволоку, в гетто, он разыскал улицу Кобринскую и смог найти дом, где жила его бабушка Этель с другими родственниками. 

 

Воссоединившись снова с семьей и устроившись кольщиком дров и истопником в Пружанский юденрат, Исраэль Берестицкий начал искать единомышленников, которые так же, как и он, стремились вырваться из нацистского ада и вступить в контакт с партизанами в лесах. Рахмиэль Рабинович замолвил словечко, и Берестицкого приняли в ряды подпольщиков. Новые члены принимались туда только с надлежащими рекомендациями.

 

Рабинович был контактным лицом Исраэля, он давал ему задания. Среди прочего он поручил Берестицкому записаться в рабочую группу в военном городке Слобудка, недалеко от Пружан, чтобы выносить оттуда оружие. Добытое таким образом оружие складировалось в специальном месте на территории гетто. Иногда евреи – бывшие офицеры польской армии – проводили для подпольщиков уроки по сборке-разборке добытых пистолетов и винтовок. О стрельбе, конечно, и речи быть не могло: знакомство с оружием и так проводилось с соблюдением строжайшей конспирации.

 

В ведении подпольщика Гершеля Моравского был радиоприемник. Хотя летом-осенью 1942 года вести с фронта обнадеживающими еще не были, но о действиях партизанского движения в Беларуси по радио говорили всё больше. 

Некоторые из подпольщиков считали, что как только начнется операция по ликвидации Пружанского гетто, его нужно будет поджечь. Члены юденрата, связанные с подпольем, напротив, боялись таких разговоров: в экстремальных ситуациях люди предпочитают выполнять приказы, а не идти на смертельный риск.

 

В октябре 1942 года в лес наконец-то вышла первая группа подпольщиков. Для этого из гетто на арийскую сторону был прорыт длинный туннель. Идти к партизанам нужно было только по предварительной договоренности. Трудность состояла и в том, чтобы отличить советских партизан от банд мародеров, грабивших деревни: они тоже называли себя партизанами.

 

Выход второй группы, в которую был включен Исраэль, был ускорен трагическими событиями. Во время встречи трех подпольщиков с главой юденрата Яновичем, которая состоялась 20 января 1943 года, к зданию подъехал начальник местного гестапо. Войдя в кабинет, он тут же выхватил пистолет и начал палить по собравшимся. Троим, однако, удалось бежать, забрав с собой из гетто группу молодых людей. 

 

Через несколько часов по Пружанам были расклеены листовки. В тексте говорилось, что все население гетто подвергается наказанию за предоставление убежища трем «террористам». Немцы предупреждали, что гетто будет разделено на четыре части, жители которых поэтапно будут отправлены в Белосток. По Пружанам сразу же поползли слухи, что на самом деле речь шла об отправке населения в какое-то страшное место в Силезии. 

 

Еще до появления листовок Исраэль знал, что ждет Пружаны: массовое истребление местного населения. Не дожидаясь расправы, Исраэль Берестицкий собрал вещи, прихватив заготовленный для этого дня небольшой револьвер, 17 патронов к нему и две «лимонки». 

 

На рассвете 29 января 1943 года он побежал к дяде Янкелю и тете Рахели и попросил их отпустить двух двоюродных братьев – Симху и Лейба – и сестру Эльку в лес. Не пустив племянника дальше порога, они прогнали его прочь, восклицая: «Ты решил нас погубить!» Забежав к бабушке Этель и попрощавшись с ней, теткой Гитель, ее мужем Шломо Рабиновичем и их детьми, парень пошел к подпольщице Эльке Ротенберг, с которой заранее договорился действовать сообща.

 

Вокруг творился настоящий кошмар: зная, что их отправляют на смерть, кто-то из евреев прятался в заранее подготовленных укрытиях, а кто-то доставал спрятанное заранее золото, чтобы в нужный момент уйти, подкупив полицаев. 

 

Ночью, придя с Элькой к заранее намеченному сараю, Берестицкий увидел группу людей. Кто-то в изоляционных перчатках разрезал электрическую колючую проволоку. В тот же момент по группе открыли огонь. Убегая под кинжальным огнем по полю в сторону кустов, Берестицкий потерял из виду свою спутницу. Пришлось ему с гранатой в руке выбираться в одиночку.

 

Путь по лесам занял несколько дней. Оказавшись на одном из дальних хуторов в составе группы людей, бежавших из Пружан, Берестицкий установил связь с партизанами, которые действовали в окрестностях. Однажды ночью за ними приехали. Посадив молодых и крепких евреев, в том числе и Исраэля, на зимние сани, партизаны отвезли всех в расположение отряда имени Кирова, стоявшего на опушке леса, в двух с половиной километрах от местечка Лысково Ружанского района.

 

Счастью Исраэля Берестицкого не было предела. Момент, которого он ждал так долго, наконец-то настал! Теперь он будет не жертвой, а мстителем! По приказу начальника штаба отряда Григория Дорофеева прибывших евреев распределили по разным ротам. Исраэль получил в руки личное оружие. Это была ржавая советская винтовка с 16 патронами. Вручая оружие, партизаны сказали: «Это твоя жена, ты будешь с ней не только днем, но и ночью. Никогда с ней не расставайся». Израэль принял винтовку и, словно жену, поцеловал. 

 

В начале апреля 1943 года Берестицкий отправился на свое первое боевое задание. Усиленный взвод в составе 20 партизан выдвинулся ночью. Шли около 25 километров по лесу, в страшный холод, под поздним снегом и сильным ветром. Наконец-то дойдя до другой опушки леса, бойцы услышали от командира свое задание: согласно разведданным, ранним утром вооруженный отряд немецкой пехоты должен был пересечь расположенный поблизости небольшой деревянный мост. Это были каратели, специально обученные «охоте» на партизан. Их и нужно было «встретить». 

 

Бойцы залегли в засаду. Через пару часов услышали: приближаются немцы. Не успел Исраэль сообразить, что происходит, как кто-то дал очередь из пулемета. За ним затрещали автоматы, начали бахать одиночными «трехлинейки». Парень с непривычки пребывал в таком замешательстве, что даже не мог сообразить, в каком направлении стрелять. Пока Исраэль возился с предохранителем и думал, куда же выстрелить, немцы, оправившись от неожиданности, открыли по партизанам плотный огонь. Командир скомандовал всем отступать.

 

Взвод вернулся в партизанский лагерь без потерь. Потом командир начал проверку оружия. Когда очередь дошла до Берестицкого, командир осмотрел патронник его винтовки, понюхал ствол и при всех заявил: «Не вижу следов стрельбы». Он буквально просверлил Исраэля взглядом и заорал: «Почему не стрелял по “своим” немцам – своей цели?» Молодой боец был в таком замешательстве и смущении, что ничего не смог сказать в свое оправдание. Командир продолжил проверку, а над Берестицким нависла серьезная опасность. Только после долгого разбирательства ему всё же дали возможность исправить ошибку. Через несколько дней, сидя у костра, опытные бойцы-евреи ему пояснили: «Ты должен был стрелять из винтовки, даже если не видел противника. Когда твои товарищи стреляют, ты тоже стреляешь, хотя бы просто в воздух, чтобы произвести впечатление на врага: так он думает, что ему противостоит больше людей, чем есть на самом деле».

 

В партизанском отряде евреям приходилось сражаться за право называться настоящими бойцами. Евреев принимали в партизанских землянках с подозрением. Бывшие окруженцы и местные крестьяне считали евреев трусами и обузой. Немало было смешков, шуток и антисемитских высказываний. Иногда лесные солдаты придумывали про бывших узников гетто совсем уж небылицы: «Они дали немцам серебро, золото, бриллианты – так и ушли, чтобы зря есть тут наш хлеб». 

 

Доходило до прямого насилия. В марте 1943 года, вернувшись из успешного рейда на железной дороге, один из партизан принял лишнего на грудь. В изрядном подпитии он пришел в землянку к партизанке Рине Фридман. Пьяный «герой» изнасиловал девушку, а после застрелил ее. Душегуб рассчитывал, что зверское преступление сойдет ему с рук. Однако о нем узнал уполномоченный белорусского Штаба партизанского движения по Брестской области Иван Бобров. Его вместе со специальной следственной группой выбросили с парашютом в расположение лагеря. Военно-полевой суд приговорил насильника к смертной казни: его расстреляли сразу же после вынесения приговора.

 

Через пару месяцев службы Исраэль с некоторыми другими партизанами был переведен в отряд имени Димитрова той же партизанской бригады. Отряд насчитывал около 300 бойцов и располагался под деревней Трухановичи, недалеко от Новогрудка. Его командир Дмитрий Димитров, однофамилец и земляк революционера, был молодым порядочным человеком. Отношение ко всем подчиненным у него было беспристрастное. Исраэль попал в совершенно другой мир.

 

Димитровцы часто вступали в открытый бой с врагом. Незабываемая битва с гитлеровцами произошла 1 ноября 1943 года у села Белевичи Ивацевичского района. Среди ночи разведка доложила, что на станцию прибыла колонна немецких штрафников, собиравшихся ликвидировать партизан в близлежащих селах Заполье и Белевичи, конфисковать скот и депортировать молодых людей на работу в Германию.

 

Отряд имени Димитрова занял оборону рано утром и достойно встретил оккупантов. Однако и среди партизан потери были велики. На глазах у Исраэля Берестицкого в этом бою пали многие его собратья по оружию, был тяжело ранен и комиссар отряда Федор Савин.

 

С началом массового наступления Красной армии, в конце июня 1944 года, Исраэль Берестицкий участвовал в атаках на отступающих оккупантов. С востока на запад, по дорогам и лесным тропам, в панике отступали не только немцы, но и сотрудничавшие с ними местные. Взрывая мосты в районе Труханович, Пружан, Косово и Слонима, перекрывая пути к отступлению, отряд ежедневно «давал прикурить» драпающему противнику.

 

12-17 июля 1944 года Пружанский район Брестской области был освобожден силами 50-й и 28-й армий 1-го Белорусского фронта. Большинство местных евреев из расформированных партизанских отрядов вернулись в родные местечки и города. Многие заняли там должности в гражданской администрации, в милиции, партийных органах и органах НКВД. Исраэля Берестицкого вместе с его собратьями по оружию Шайке Померанцем, Мишкой Резником и Мотелем Шапирой призвали в Советскую армию.

 

Мальчик, бежавший когда-то из Лодзи, Малеча, Березовского гетто и Пружан, стал бойцом 162 гвардейского стрелкового полка 54 гвардейской стрелковой дивизии. В составе роты автоматчиков Берестицкий прошел с боями от Бреста на юг до Люблина. Затем его боевой путь лежал на север: до Варшавы, вверх по реке Висла. Как бывший партизан, Исраэль пользовался у сослуживцев и начальства уважением и доверием и был принят прямо в окопе в комсомол. Из автоматчиков его вскоре перевели в командиры отделения взвода пешей разведки.

 

Переданная в конце сентября 1944 года 3-му Белорусскому фронту 54-я стрелковая дивизия продвинулась до границ Восточной Пруссии. На разведчиков возлагались самые опасные и сложные задачи.

 

За бои, которые проходили в Восточной Пруссии, Берестицкий был награжден медалью «За отвагу». Во время штурма позиций противника в районе важной развязки железнодорожной и шоссейной дорог Исраэль первым ворвался в немецкую траншею и уложил из автомата четырех фрицев. Несмотря на контратаки, предпринимаемые немцами, позицию Берестицкому удалось удержать.

 

Постоянно ходя «за языком», штурмуя немецкие укрепления, прокладывая пехоте путь по заминированным снежным полям, гвардии сержант Берестицкий никак не мог привыкнуть к поведению бойцов Красной армии. Маршируя по прусским городам и деревням, бойцы наблюдали нередко результаты «работы» своих же побратимов. Нахлебавшись самогона, вояки ловили по подвалам молодых немок и без особых сантиментов насиловали. Те, кто сопротивлялся, погибали на месте. В качестве извинения у многих была заготовлена одна-единственная фраза: «Война все равно всё спишет». В подобных безобразиях нередко принимали участие офицеры и даже контрразведчики из «Смерша», которые приглашали «на дело» Исраэля, как знавшего немецкий язык. От подобного бойца воротило, хотя он испытывал все ту же жгучую ненависть к убийцам.

 

Из Пруссии бойцы 162-го гвардейского полка были переброшены в Бреслау. Командир дивизии генерал-майор Данилов зачитал перед бойцами приказ: «Взять логово врага!» Исраэль Берестицкий принял участие в расчистке территорий, прилегающих к дороге Бреслау-Берлин. Советские танкисты со скоростью 50-40 километров в сутки шли в сторону немецкой столицы, но по обочинам дорог немцы оставили огромное количество блокпостов. На них стояли бойцы «фольксштурма»: старики или совсем молодые участники Гитлерюгенда. Свист пуль никого из них не останавливал, бились они до последнего.

 

В боях в Центральной Германии бывший партизан снова проявил себя бесстрашным и находчивым воином. При уничтожении группировки противника в районе города Барут, 27 апреля 1945 года, немцы пытались прорвать боевое охранение и соединиться со своими войсками у Берлина. Исраэль, находясь в это время на КП полка, возглавил группу разведчиков, которая взяла в плен немецкого подполковника. Как владеющий немецким языком, Берестицкий быстро его допросил, узнав от гитлеровца поставленную задачу и силу противостоящей красноармейцам группировки. В результате при личном его участии было взято в плен 137 немецких солдат и 7 офицеров. На следующий день отделение Исраэля уничтожило свыше 20 гитлеровцев и 83 человека взяло в плен. За проявленное мужество и отвагу гвардии сержант был награжден орденом Красной Звезды.

 

В ночь на 3 мая 1945 года полку был отдан приказ покинуть район Берлина и двигаться в сторону чехословацкой столицы – Праги. 

 

Последние дни войны были самыми грустными. День и ночь маршируя в сторону Праги, Берестицкий думал о своей матери Фриде, младшем брате Симхе, о всей семье. «Почему у всех народов есть родина, все возвращаются к себе домой, и только у нас, вечных изгнанников-евреев, родного угла нет?!» – гвардии сержант вспоминал, как в детстве мечтал с друзьями из «Ха-шомер ха-цаир» уехать в Палестину и своим трудом построить там государство. Где-то там, в далекой Эрец-Исраэль, росло дерево, посаженное от имени Исраэля по случаю его бар-мицвы.

 

Дойдя с полком до Праги, в качестве переводчика Исраэль помогал контрразведке «Смерш» вычислить, кто из пойманных был немцем, а кто – «власовцем». Последние частенько «забывали» родной язык, сорвав с себя «национальные» нашивки.

 

После капитуляции группировки противника полк ненадолго остался в Праге. В увольнительные Исраэль иногда приезжал в столичный город, там часто сталкивался с другими евреями. Некоторые из них в конфиденциальных беседах сообщали, что многие евреи, военнослужащие советской армии, дезертировали и перешли к американцам на другой берег реки Эльбы. После этого «пану сержанту» обычно подмигивали, намекая, что и ему стоит задуматься о переходе на американскую сторону. Однако гвардии сержант, несмотря на свои мысли о Сионе, нарушать присягу не хотел. Его, польского еврея, когда-то спасли советские люди, он воевал у белорусских партизан и был торжественно принят в ВЛКСМ – даже мысли о бегстве он считал предательством.

 

Через полтора месяца всем частям 28-й армии было приказано покинуть Чехословакию и вернуться в Белорусскую ССР. Каждый день красноармейцы совершали многокилометровый марш через Польшу в сторону советской границы.

 

Еще до передислокации Берестицкий сдружился с писарем полка, белорусским евреем Ефимом Дубновым, призванным в советскую армию из Чимкента. C новым другом Исраэль был предельно откровенен: рассказал ему о своем сионистском прошлом, иудаизме, совершенно чуждом Дубнову. Время от времени парень делился с новым приятелем чувствами, которые он испытывал к Земле Израиля, рассказывал о родителях, жизни в довоенной Польше.

 

Проходя по польской территории, Исраэль не выдержал и посоветовался с Дубновым по поводу увольнительных: ему нестерпимо хотелось съездить в Лодзь и поискать там мать и брата. Ефим идею не поддержал, лаконично посоветовав подобные мысли оставить навсегда: «Повременить с поездкой! Ты очень плохо знаешь советскую власть!»

 

Другой приятель, сержант Фисюк, внимательно слушая размышления Берестицкого о дальнейшей жизни, наоборот, подбадривал: «Оставайся здесь, в Праге, женись на молодой еврейке – открой новую страницу в своей жизни, а мы тебе в этом поможем». 

 

Вскоре Исраэль получил странную открытку от доктора Смоленского, с которым они вместе были в партизанах и крепко сдружились. Леон Смоленский, уроженец Слонима, был врачом бригады имени Пономаренко. В редкие свободные часы, забравшись подальше от других бойцов, Исраэль учил его ивриту. В завуалированной форме Смоленский, занявший после освобождения Беларуси высокий пост в системе народного здравоохранения Брестской области, но писавший почему-то из Польши, намекал, что Исраэлю в Советский Союз возвращаться нежелательно.

 

Не успел гвардии сержант прочитать открытку от Смоленского, как, на выходе из помещения, где командир полка Саркисян в очередной раз устраивал бойцам головомойку, рядом с ним остановился мотоцикл. Незнакомый офицер назвал его имя и пригласил Исраэля сесть в мотоциклетную коляску.

 

Мотоцикл остановился возле дома старого знакомого Исраэля, майора «Смерш» Козлова, который когда-то просил Берестицкого найти ему бабу – неважно какой национальности – якобы в целях снять у женщины комнату. Когда Берестицкий, понимая, куда Козлов клонит, культурно ему отказал, тот ухмыльнулся и пообещал: «Мы еще встретимся».

 

Встреча была не очень приятной: «Гражданин, вы арестованы!» – сухо объявил Исраэлю старый знакомый. Двое конвойных, солдаты-мордвины, сняли с Берестицкого погоны и ремень, забрали все личные документы, часы и фотографии, а также приказали снять с мундира все медали и ордена.

 

Козлов часами задавал вопросы биографического характера, заполнял всевозможные анкеты, курил, не поднимая на Исраэля глаз. Спать арестованному пришлось в собственноручно вырытом окопе. Когда на очередном допросе Исраэль спросил: «За что?» – Козлов заорал в ответ: «Заткнись, сука! Скоро всё поймешь!»

 

Действительно, вскоре гвардии сержанту объявили, что «Смерш» подозревает его в измене Родине. Зачитав документ, смершевец заявил: «Ты хотел бежать к польским фашистам Комаровского!» Имелся в виду генерал Тадеуш Комаровский, руководитель Армии Крайовой, которая уничтожала евреев. Ничего более абсурдного «особисты» придумать не могли.

 

Следователя интересовало абсолютно все: как Исраэль выжил за долгие годы оккупации; к каким сионистским организациям он принадлежал в детстве; почему он «восхвалял и проповедовал капиталистический режим в Польше и Америке» – и всё в таком же духе. Отдельно дознаватель расспрашивал его о знакомстве с доктором Смоленским и взаимоотношениях с сержантами Дубновым и Фисюком…

 

Исраэль в Советском Союзе прожил совсем немного. Партизан и разведчик и предположить не мог, что держать язык за зубами нужно даже со своими друзьями. Подписав все протоколы допросов, лишь бы от него отстали, Исраэль продолжал идти вместе с полком на восток.

 

Однажды, прямо во время марша, Берестицкий увидел дорожный указатель «Лодзь – 32 км». На следующее утро, когда было еще темно, он решил бежать. Рядом был его родной город, где, может быть, ждали его мама и брат. Исраэлю сутки не давали воды, он скверно себя чувствовал, но решился на отчаянный рывок к свободе. В воздухе стоял туман. Скинув с себя шинель, арестованный прыгнул в канаву на обочине дороги и побежал в сторону леса. Конвойные сразу же забили тревогу и начали его преследовать. Лес, видневшийся вдалеке, оказался небольшой редкой рощицей. Светя фонариком и прочесывая местность, солдаты увидели силуэт подконвойного. Догнав Исраэля, солдаты принялись его крепко бить, но командир, боясь ответственности, приказал тем остановиться. Когда Исраэля вели назад в расположение полка, офицер то и дело подтрунивал: «Берестицкий, вот ты себе еще один срок заработал!»

 

Суд проходил в начале августа 1945 года в местечке Ивацевичи, рядом с которым партизан Берестицкий в свое время сражался с гитлеровцами. В пустом сарае, ставшем залом заседания, на бетонном полу стояли стол и три стула, на которых сидела «тройка»: прокурор, судья и контрразведчик. Они начали с вопроса: «Считаете ли вы себя виновным?» «В чем?» – переспросил Исраэль. «В том, под чем вы подписались. Вы же Берестицкий Израиль Янкелевич?» Это были прожженные провокаторы с богатым прошлым, отправившие за годы войны за решетку сотни людей. Подсудимый прочитал свой приговор: по статье 19-58-1б УК РСФСР ему дали десять лет лагерей и 5 лет лишения гражданских прав. Вся эта сцена длилась не более 15 минут.

 

После заседания «тройки» Исраэля сразу же отправили в город Слуцк, где посадили в местную тюрьму. В камере сидело человек двадцать пять, среди них были как задержанные за спекуляцию, так и самые настоящие военные преступники, воевавшие за немцев. У местных с собой были мешки с нехитрой крестьянской едой; Берестицкий же буквально голодал. Равенство, обещанное когда-то Октябрьской революцией, воцарилось только в спецвагоне, который вез зэков из Слуцка в Оршу. Блатные, все исколотые татуировками, отобрали у «предателей» – политических – все, что только нашли.

 

В Оршанской пересыльной тюрьме блатари показали себя уже в полной красе. Неизвестно, что бы было, если бы молодой арестант не столкнулся с завскладом, осужденным по надуманной экономической статье, Моисеем Ефимовичем Дрожинским. Тот сразу же опознал в Берестицком польского еврея и интеллигентного молодого человека. Этот порядочный советский еврей пристроил Исраэля к себе на продуктовый склад. Там было гораздо безопаснее и не так голодно.

 

Даже после освобождения Моисей Ефимович смог составить для своего молодого товарища протекцию. Берестицкого перевели на время в колонию «Новосады», недалеко от города Борисова, в 80 километрах от Минска. В этот лагерь отправляли больных, старших офицеров, проштрафившихся сотрудников НКВД, прокуроров, известных артистов, бывших министров. 

 

Но блаженство в блатных «Новосадах» длилось недолго. В сентябре 1947 года этапом Исраэля доставили в Бодайбо на реке Витим, на печально известные золотые прииски. За долгие годы подневольного труда в Бодайболаге Берестицкий дослужился до бригадира, отвечавшего за добычу золота в шахтах. 

 

Тяжелые дни в Бодайболаге впервые скрасились в начале июня 1948 года, когда Берестицкий узнал: в бывшей английской колонии было создано независимое еврейское государство под названием Израиль.

 

Услышав эту новость, узник вышел на улицу – глотнуть свежего воздуха. Исраэль плакал от радости, как ребенок, пряча свое лицо от других заключенных. Все же мечты его сионистского детства не были напрасными! Не зря они танцевали «хору», недаром отправляли старших товарищей на обучение в «ахшару» и выбивали у британцев сертификаты!

 

Зек вскипятил воду, заварил себе крепкий чай, сделал несколько глотков и про себя запел «Ха-тикву» и «Техазекна». Несколько заключенных-евреев подошли к нему и спросили: «Вы слышали о создании независимого еврейского государства?» Берестицкий не удержался и гордо ответил: «Я слышал!», хотя о политике в лагере говорить было опасно. Теперь у бывшего партизана и воина Красной армии была цель – выжить и добраться до Эрец-Исраэль!

 

На волю Исраэль Берестицкий, как ударник труда, вышел досрочно – 13 марта 1952 года. Перед освобождением из лагеря он очень переживал. Единственная дорога, которая была для него открыта, вела в белорусские Барановичи, где теперь жил с семьей его старший товарищ из оршанской тюрьмы – Моисей Дрожинский.

 

В Барановичах, как и ожидалось, освобожденного приняли радушно, но это касалось только семьи Дрожинских, а не милиции. Каждые три месяца освобожденный по 58-й статье должен был отмечаться в отделении для получения очередного временного паспорта, там же он должен был сообщать о смене адреса. Этого сделать Исраэль не мог: он вообще не имел права жить в Барановичах. Только после нескольких неудачных попыток ему удалось прописаться в деревне Погорелое; жить и работать в Барановичах приходилось полулегально.

 

В Барановичах Берестицкий познакомился с сотрудницей Госбанка СССР Маней Шаевной Ярхо, уроженкой белорусского Слуцка – в этом городе он когда-то ожидал этапа в Оршу. Пара решила расписаться, но из-за проблем с паспортом вынуждена была из Беларуси уехать в Новотроицк, на границу РСФСР с Казахстаном. Устроиться и прописаться на новотроицкой «стройке века», на построенном там производстве по обработке металлов, не составило особого труда. После Бодайбо у Берестицкого был разряд по обработке металлов, он хорошо разбирался в электрике, столярном деле и других работах.

 

В расположенном рядом с Новотроицком городе Орске жило много эвакуированных когда-то из Польши евреев. От них Исраэль и узнал о соглашении между СССР и польским правительством, которое позволяло бывшим польским гражданам вернуться на родину. Все польские евреи поспешили подать заявление на выезд в ОВИР. Точно так же поступил, после совещания с супругой и тещей, Берестицкий. Для отъезда нужны были документы, с которыми помог муниципалитет Лодзи, немедленно приславший Исраэлю дубликат его свидетельства о рождении.

 

Особенно окрыляла Берестицкого новость о том, что значительная часть таких репатриантов в Польше не задерживалась, а совершенно свободно выезжала в Эрец-Исраэль! Про репатриацию на землю предков граждане СССР в 1957 году даже не мечтали.

 

Уже будучи в Польше, Исраэль Берестицкий узнал от сотрудников Еврейского исторического института, что его мать и брат были убиты нацистскими извергами в концлагере Хелмно в 1942 году. Это был очень тяжелый удар. Все годы войны и лагерей он надеялся, что кто-то из его родных смог выжить. Немного оправившись от шока, Берестицкие решили, что из Польши нужно уезжать как можно скорее. И не в Америку, Канаду или другие страны, куда эмигрировали многие евреи, а только в страну еврейского народа – Израиль!

 

Вскоре супруги были приняты израильским консулом. В глазах израильтянина явственно читалось удивление: молодые люди, приехали с Урала, говорят на идиш и даже иврит неплохо знают.

 

В Израиль Берестицкие отправились на борту корабля «Эрец», который отплыл из итальянской Генуи. Тот день, 6 октября 1957 года, когда семья прибыла в порт Хайфы, Исраэль Берестицкий не мог описать никакими словами. Наконец они ступили на родную землю!

 

В Израиле репатрианты из Польши заново начали строить свою жизнь. У Мани и Исраэля появились дети: Яков и Элиза, они, в свою очередь, подарили им четырех внуков.

 

Выйдя на пенсию, ветеран войны и Узник Сиона Исраэль Берестицкий стал членом совета директоров Израильского фонда помощи жертвам Холокоста. В 2013 году он был одним из тех, кто зажег факел в национальный день памяти и траура в Израиле. 

 

Славного борца с фашизмом и настоящего патриота не стало 29 июня 2017 года. Как то дерево, посаженное в тридцатые годы в Палестине от его имени, он устоял – всем ветрам назло.

2244_top_main_1207.jpg
bottom of page