Б

 
1_Bruskina_Masha_www.jpg

Маша Брускина

1926 - 1941

26 октября 1941 года. Пришедшие в Минск нацисты решили устроить показательную казнь – она стала первой на оккупированных территориях Советского Союза. Если в тридцатые годы бывшие союзники гитлеровцев в фуражках с малиновыми околышами вывозили людей по ночам, тайно, то сейчас убийство было выставлено напоказ. Нагло, с невероятной помпой, гитлеровцы вели на казнь трех подпольщиков. Цель была одна – запугать оставшееся в белорусской столице население и лишить его воли к сопротивлению.

 

Мужчину средних лет, совсем молодую девушку и мальчика повесили на арке дрожжевого завода в Минске. В огромной очереди, образовавшейся у расположенного недалеко магазина, люди гадали, кем были повешенные. Кто-то говорил, что это отец с сыном и дочерью, кто-то – что это никак не связанные между собой люди. Но в одном большинство было уверено – казнены советские подпольщики.

 

В вышедшем в 1967 году советском фильме «Казнён в 41-м» раскрывается личность мальчика – Володи Щербацевича. В киноленте рассказывается и про другого повешенного – Кирилла Труса. Его дочь присутствовала во время казни отца и его товарищей, всё видела своими глазами. Авторам фильма ничего не было известно только о казенной вместе с Трусом и Щербацевичем молодой девушке.

 

Но вскоре группа советских журналистов установит: казненная девушка – это 17-летняя медсестра госпиталя военнопленных Мерке Брускина. Мерке, для близких – Маша, была еврейкой. В условиях разрыва дипломатических отношений с Израилем коммунистические функционеры решили, что девушка с «неправильной» национальностью не может быть советской героиней. Маша, упомянутая в конце фильма как «неизвестная», долгие годы будет фигурировать в таком качестве в официальной историографии. На обелиске, появившемся на месте казни в 1976 году, также написано, что фамилия девушки не установлена, хотя это не соответствовало действительности.

 

Маша Брускина родилась в Минске в 1924 году, в еврейской семье Лии (Люси) Бугаковой и Бориса Брускина. Вначале Маша жила на улице Пролетарской, затем родители переехали на Старовиленскую улицу, девочку перевели в школу № 28. В июне 1941 года Мария Брускина окончила там выпускной класс. Одноклассники запомнили ее как прирожденную артистку, непременную участницу всех школьных самодеятельных спектаклей. Маша была настоящим лидером класса и с успехом подтягивала своих друзей по разным предметам. С таким товарищем – хоть в разведку! 21 июня 1941 года у Маши был выпускной, а на следующий день началась война.

 

Довоенная знакомая Брускиных, Софья Андреевна Давидович, вспоминала, что практически сразу после оккупации Минска немецкими войсками Маша Брускина устроилась на работу в госпиталь для военнопленных. Это был лазарет в здании Политехнического института, где под охраной содержались раненые военнослужащие 5-го стрелкового корпуса.

 

Чтобы никто не узнал о ее происхождении, Маша выкрасила волосы, стала блондинкой. Везде она представлялась девичьей фамилией матери – Бугакова. Некоторые исследователи считают, что она изменила и имя, представляясь всем Аней, уроженкой Сибири или другой части России. Стена вокруг гетто еще не была построена, поэтому Маша совершенно свободно передвигалась по городу без желтой звезды. Брускины также вынуждены были уничтожить часть семейных фотографий и документов.

 

Работая в госпитале медсестрой, Маша вскоре начала носить туда лекарства. Ее мама, Лия Моисеевна, бывшая сотрудница республиканского управления книжной торговли БССР, все свободное время доставала где только можно материю и постельное белье, из которых делала бинты. Советские солдаты умирали от полученных ранений, но тюремщикам было на это решительно наплевать – ни медикаментами, ни перевязочными материалами госпиталь не снабжали. 

 

Вскоре Маша попросила у Софьи Давидович мужскую одежду. Как позже выяснилось, девушка вошла в подпольную группу, организованную 41-летним рабочим минского вагоноремонтного завода Кириллом Трусом. Вместе с несколькими военнопленными Трус решил спасать советских военнослужащих и переправлять их из госпиталя к своим. Каждое утро, прихватив свертки с поношенными брюками и пиджаками, Маша спешила в госпиталь. В отличие от своих коллег, которые в конце смены выносили из госпиталя котелки с едой, девушка красть скудный паек у военнопленных отказывалась наотрез. Хотя для конспирации лучше бы было поступать как все: люди в условиях войны зачастую думают исключительно о своей семье.  

 

Однажды Маша робко спросила Софью Андреевну, может ли она достать где-нибудь фотоаппарат. За несдачу и хранение фототехники в оккупированном Минске полагался расстрел. Но фотоаппарат подпольщикам был отчаянно нужен. В первые месяцы войны военнопленные все еще могли выскользнуть из лап нацистов. Однако для успешного побега требовалась не только гражданская одежда, но и «аусвайсы», которые патрули проверяли на каждом шагу. При помощи фотоаппарата смельчаки собирались подделывать документы. Вскоре у Брускиной оказался купленный Давидович перед войной «ФЭД». Удалось наладить работу по изготовлению документов – благодаря храброй девушке. Кроме того, по словам очевидцев, Маша распространяла сводки Совинформбюро, которые получала от Трусов, – у них на чердаке был спрятан радиоприемник.

 

Военнопленные переодевались в подготовленную Машей Брускиной одежду, брали поддельные документы и выбирались из госпиталя в город. Перед тем, как покинуть Минск, все собирались на квартире у подпольщицы Ольги Щербацевич, культработника 3-й горбольницы, матери казненного позже вместе с Машей школьника Володи Щербацевича. Квартира располагалась на Коммунистической улице. Некоторые прятались у сестры Ольги Щербацевич, Надежды Енушкевич, минчанок Анны Макейчик и Елены Островской, а также у других жителях города. Там они ели, отдыхали, ждали транспорта. Одну из групп даже удалось вывезти за город с комфортом, в стареньком грузовике. Большинство военнопленных впоследствии пополняли партизанские отряды или уходили к линии фронта. Считается, что за время действия подпольной группы храбрецы смогли эвакуировать из Минска 48 человек.

 

Но период относительного спокойствия вскоре закончился. Один из руководителей подполья, советский командир по имени Володя, приказал Маше больше в госпиталь не приходить. Неизвестно, боялись ли подпольщики, что кто-то в конце концов распознает в девушке еврейку и сразу же сдаст, или же группа собиралась уходить к своим, но Маша Брускина больше на работе не появлялась. 

 

В начале октября 1941 года из Минска вышло сразу несколько групп беглецов. В одной из них шел вызволенный из госпиталя военнопленных техник-интендант 2-го ранга Борис Рудзянко. Группа неожиданно наткнулась на патруль. Их доставили обратно в Минск. Все молчали, а Рудзянко не только выдал на первом же допросе всех знакомых ему участников подполья, но и впоследствии пошел на службу к немцам. 

 

Нацисты схватили Машу Брускину 14 октября 1941 года. Девушка сидела дома, как вдруг во дворе появились двое молодых парней. «Маша-блондинка тут проживает?» – спросили они детвору, гулявшую во дворе. Услыхав через открытую форточку, что ее разыскивают, девушка сразу же выглянула: «Ребята, вы меня спрашиваете? Я сейчас!» Выбежав из дома, ничего не подозревавшая девушка крикнула маме: «Ребята пришли, я с ними пойду. Не беспокойся – скоро вернусь».

 

Как рассказали впоследствии дети, побежавшие вслед за Брускиной и незнакомцами, прямо за воротами гетто к троице подошли два вооруженных немца. Ее спутники не только не дали солдатам отпор, но и достали из карманов нарукавные полицейские повязки и деловито повязали их друг другу.

 

Маша попала в тюрьму. Лия Моисеевна не находила себе места. Чудом подвернулся полицай, который согласился за взятку занести дочери в тюрьму передачу. Мать девушки вскоре получила записку примерно со следующим текстом: «Дорогая мамочка! Больше всего меня терзает мысль, что я тебе доставила огромное (или большое, но что-то в этом роде) беспокойство. Не беспокойся. Со мной ничего плохого не произошло. Клянусь тебе, что других неприятностей ты из-за меня иметь не будешь. Если сможешь, передай мне, пожалуйста, мое платье, зеленую кофточку и белые носки. Хочу выйти в хорошем виде...»

 

Лия Моисеевна и ее коллега и подруга, Софья Давидович, похолодели от ужаса. Они поняли: Маша намекала, что выдержала пытки и никого не оговорила. И к чему такой праздничный вид – явно же не для того, чтобы просто выйти из тюрьмы… Женщины положили в посылку Машины осенние туфли и ее любимое платье. За обещание передать сверток полицейский получил наручные часы Лии Моисеевны. 

2_Bruskina_Masha_www.jpg

В тот злополучный день, 26 октября 1941 года, двенадцать схваченных ранее минских подпольщиков вывели из тюрьмы. Приговоренных разделили на четыре группы и повели в разные места: в район Комаровки, на пересечение улиц Комсомольской и Маркса, в сквер у Дома офицеров и к дрожжевому заводу по улице Ворошилова (теперь – Октябрьская).

 

Солдаты 2-го батальона полицейской вспомогательной службы из Литвы под командованием майора Антанаса Импулявичюса и их немецкие хозяева вынесли фанерные щиты и повесили некоторым подпольщикам на шею. На щитах были надписи на русском и немецком языках: «Мы партизаны, стрелявшие по германским войскам», хотя никто из двенадцати не сделал ни одного выстрела в сторону оккупантов. Эти люди спасали военнопленных, обреченных на мучительную смерть от голода, тифа и побоев в немецких лагерях.

 

Машу и двух ее товарищей провели через центр города к дрожжевому заводу. Перед казнью эсэсовский офицер выступил с речью. Он подчеркнул, что такая судьба ожидает всех, кто попытается сопротивляться новому порядку. Палачи подробно снимали казнь, надеясь, что, распространив фотографии, они смогут сломить у покоренных людей волю к силовому сопротивлению гитлеровцам.

 

Оккупанты хотели, чтобы жертвы стояли лицом к толпе во время казни. Но Маша Брускина, стоя на табурете, демонстративно отвернулась к забору. Подошел палач и выбил у девушки из-под ног табурет. Сначала повесили Машу. Затем – Володю Щербацевича, последним – Кирилла Труса. 

 

Вечером до гетто дошла весть – Маши больше нет. Удерживать Лию Моисеевну пришлось силой. Когда на следующий день соседка зашла проведать женщину, Лия Моисеевна не реагировала на слова, она лишь кружила перед зеркалом, будто в танце. Психика матери не выдержала тяжелой утраты. Свою дочку она пережила ненадолго. Прямо в день легендарного парада на Красной площади, 7 ноября 1941 года, Лия Бугакова была расстреляна во время погромов в Минском гетто. 

 

Тела подпольщиков сняли лишь на третий день. В половине четвертого к дрожжевому заводу приехала машина. Немецкий офицер привез с собой двух евреев с нашитыми на одежду звездами. Встав на все те же табуретки, евреи срезали черно-белые веревки и погрузили тела в кузов грузовика. Где находятся могилы Маши Брускиной и других казненных в тот день – неизвестно.

 

11 августа 1944 г. в газете «Комсомольская правда» были опубликованы две фотографии, обнаруженные, как было сказано в сопроводительном тексте, советскими воинами при освобождении Минска. Снимки запечатлели казнь через повешение неизвестных мужчины, юноши и девушки. Советскому командованию фотографии передал один минский фотограф. 

 

В годы оккупации в Минске работало фотоателье фольксдойча Бориса Вернера, в котором немцы проявляли и печатали свои снимки. У Вернера работал Алексей Козловский. На протяжении всего периода оккупации он делал дубликаты снимков, на которых были запечатлены злодеяния нацистов. Фотографии, в том числе Маши и ее товарищей, он прятал в подвале в жестяной банке. 

 

После войны в распоряжение властей попали и другие фотографии, запечатлевшие первую публичную казнь на территории СССР. Вскоре фотографии из той же «серии» стали находить в Литве, среди вещей убитых немецких солдат, а однажды – в брошенном немецком доме. 

 

Фотографии Маши Брускиной и других казненных в Минске подпольщиков демонстрировались на Нюрнбергском процессе как доказательство зверств нацистов на оккупированных территориях.

 

В 1968 году журналисты Владимир Фрейдин, Лев Аркадьев и Ада Дихтярь собрали свидетельства людей, которые знали Машу. Девушку опознала ее соседка по Старовиленской улице в Минске – Вера Банк. Она подробно описала ее одежду и рассказала, как девушка пошла работать в госпиталь советских военнопленных. Узнали ее сразу же и бывшие одноклассники, в том числе соседка по парте. Бывший директор 28-й школы Минска Натан Стельман также однозначно показал – это выпускница его школы Маша Брускина. А главное – нашелся отец девушки, Борис Давидович Брускин, и ее двоюродный дядя, народный художник СССР Заир Исаакович Азгур.

 

Однако дело было в политике. В ЦК КПСС признавать в казненной героине еврейку отказались. На Владимира Фрейдина начали давить, Льва Аркадьева и Аду Дихтярь выгнали с работы, а их версия была признана ошибочной.

 

Долгие годы власти делали вид, что имя казненной девушки неизвестно. Идеологи даже выдвигали контрверсии, всячески игнорируя неопровержимые доказательства. Лишь в 2008 году официальный Минск наконец-то признал, что исследователи были правы, что на фотографии – выпускница минской школы № 28 Маша Брускина. 1 июля 2009 года у проходной Минского дрожжевого завода, на месте казни Брускиной и ее товарищей, был открыт новый памятный знак, теперь уже – и с ее именем. 

 

Эта трагическая история имела еще одно грустное продолжение. Когда весной 1997 года в Мюнхен приехала передвижная выставка «Преступления вермахта. 1941-1944 годы», для ее освещения прибыла местная журналистка Аннегрит Айхьхорн. Вдруг женщине стало плохо – на фото у виселицы она разглядела своего отца, немецкого офицера, случайно попавшего в кадр. Он погиб на Восточном фронте в 1943 году, но дочь всегда полагала, что он,      работавший до войны журналистом, погиб как солдат, а не как каратель. Журналистка написала очень эмоциональную статью. Вскоре ее начали травить. В том числе ультраправые радикалы, которым не понравилось осуждение женщиной своего отца-нациста. Не выдержав переживаний, Аннегрит покончила с собой. 


Маше Брускиной было всего 17 лет, когда ее жизнь трагически оборвалась. Невзирая на возраст, она самоотверженно помогала тем, кто нуждался в помощи, даже на эшафоте отказавшись подчиняться своим палачам. Минчане всегда будут помнить свою мужественную землячку. Герои живут вечно.    

 
1_Baazov_www.jpg

Давид Баазов

1883 - 1947

В 1915 году известный грузинский литератор и общественный деятель Яков Цинцадзе, редактор газеты «Самшобло» («Родина»), писал о древней общине грузинских евреев. Отдавая должное стремлению еврейского народа вернуться в Сион, Цинцадзе подчеркивал, что единственный грузинский еврей, «который всем своим существом служит восстановлению прав многострадального и угнетенного народа», – это раввин Давид Баазов.

 

Баазов был, конечно же, не единственным видным представителем евреев Грузии, но его роль в становлении сионистского движения в стране, в культурной и политической эмансипации ее еврейской общины действительно сложно переоценить.

 

Лидер грузинского еврейства Давид Баазов родился в 1883 (по другим данным – в 1881) году в городе Цхинвали Горийского уезда Тифлисской губернии, в семье местного мудреца Торы Менахема Базазашвили – человека с глубокими знаниями, уважаемого всеми цхинвальцами, – и домохозяйки Ципоры. У четы Базазашвили было пятеро детей. Своих наследников «хахам» (мудрец) Менахем Базазашвили обучал ивриту и святым книгам самостоятельно. Уже в раннем детстве стало заметно, что его сын Давид значительно опережает своих сверстников. Прежде чем другие мальчики успели выучить молитвы, Давид уже знал всё Пятикнижие с комментариями. Когда же они приступили к изучению Пятикнижия, он уже прекрасно ориентировался в «Пророках» и Писании.

 

Приехавший из Литвы ашкеназский раввин Авраам Хволес, выполнявший в Цхинвали одновременно роль духовного и казенного раввина, заметил способного ученика и, после долгих уговоров его отца, отправил 13-летнего мальчика постигать еврейскую науку в слуцкой иешиве, основанной в 1897 году Ридвазом – известным раввином Яковом Довидом Виловским. Приехав в белорусское местечко Слуцк, мальчик, ни слова до того не знавший на идише и русском, очень скоро не только свободно заговорил на обоих языках, но и снискал славу очень способного ешиботника.

 

Стоит сказать, что для Грузии конца XIX века такая биография была крайней редкостью. Местные «хахамим» косо смотрели на приезжих ашкеназских коллег; стоит ли говорить об их отношении к подростку, отправившемуся учиться в «чужую» иешиву. Другой вольностью, которую позволил себе Давид, ставший в Северо-Западном крае Баазовым вместо Базазашвили, была его женитьба на местной девушке. 30 мая 1903 года в местечке Узда, недалеко от Минска, он сочетался браком с приглянувшейся ему 19-летней Соркой (Сарой) Мовшевной Раскиной, уроженкой Бобруйска. Еврейский закон ничего против брака евреев из разных общин не имел, но цхинвальские старики снова принялись недовольно ворчать.

 

А молодой грузинский еврей не остановился и на этом. Как раз к приезду мальчика на учебу главой слуцкой иешивы стал раввин Иссер Залман Мельцер, друг и почитатель раввина Авраама Ицхака Хакоэна Кука, главного раввина Палестины и одного из лидеров религиозного сионизма. Рав Мельцер очень сильно повлиял на Давида Баазова. Живя среди своих восточноевропейских соплеменников, Давид очень хорошо разглядел слабость грузинского еврейства. В те годы у него не было таких мощных духовных, образовательных и экономических институтов, как у ашкеназских евреев, а кроме того, оно постоянно подвергалось ассимиляции со стороны своих христианских соседей.

 

Молодой человек поставил перед собой несколько амбициозных целей. Первоочередная – оживить религиозные и национальные чувства грузинского еврейства на основе святой Торы и сделать всё возможное для повышения его культурного и экономического уровня. А перейдя на позиции оформившегося в Российской империи сионистского движения, Давид Менахемович начал считать, что конечной целью для евреев Грузии является возвращение в Эрец-Исраэль – на родину предков!

 

После учебы в Слуцке Баазов вернулся в Грузию, где сразу же приступил к осуществлению задуманного. В 1901 году в Кутаиси он решил устроить сбор средств для организации одного из первых в среде грузинских евреев сионистского кружка. На эти цели ему удалось собрать 200 рублей – немаленькую по тем временам сумму.

 

Когда 20 августа 1901 года в Тбилиси, в театральном зале бывшего Немецкого клуба, состоялся первый съезд сионистов Кавказа, Давид Баазов, делегат от города Карели, был назван самым перспективным пропагандистом среди грузинских евреев. Присутствующие похвалили еще совсем молодого человека и попросили его продолжить так энергично начатую им работу.

 

Особое внимание съезда к Баазову объяснялось тем, что хотя после Первого сионистского конгресса в Базеле сионистские кружки в Грузии и появились, но относились они исключительно к ашкеназской общине. Сефардское грузинское еврейство тогда о сионизме практически ничего не знало. А местное еврейское духовенство, например, главный раввин Кутаиси и Западной Грузии Рубен Элуашвили, напротив, о сионизме знало хорошо и сразу же начало против него непримиримую войну.

 

На некоторое время Давид Баазов снова уехал в Литву продолжать религиозное образование. В 1903 году, уже со смихой раввина, он вернулся на родину из Вильно, чтобы служить в городе Они Кутаисской губернии. Евреи этого небольшого горного города сразу же поняли, что Баазов – представитель нового типа духовного лидера, он коренным образом отличается от местных мудрецов Торы. Свои реформы местной еврейской жизни молодой раввин начал с весьма радикального поступка: допустил женщин в новую синагогу в Они.

 

Вместе со своим наставником, равом Хволесом, Давид Баазов обратился к руководителям общин Грузии с предложением: опираясь на опыт Цхинвали, открыть талмуд-торы и ремесленные училища во всех городах и местечках, где живут евреи.

 

Это было необходимо не только для культурного и духовного развития подрастающего поколения, но и для того, чтобы оторвать еврейских подростков от уличной торговли, дать им в руки хорошую специальность, которая могла бы прокормить семью.

 

Стараниями Баазова в Они была открыта талмуд-тора, которая, в отличие от традиционной, имела модернизированную программу. В ней изучался не только Танах, но и «Еврейская история» Вольфа Явица; много внимания уделялось грамматике иврита, письму, изучению Мишны, а старшие ученики штудировали Гемару с комментариями Раши. Учились в талмуд-торе целый день: с утра до полудня – на русском языке, после перерыва – на иврите. В этом учреждении обучались сто двадцать детей, в том числе из других городов Грузии.

 

Борясь за национально-религиозное воспитание молодежи, своего старшего сына, родившегося в октябре 1904 года, Баазов назвал в честь предводителя сионистского движения – Герцелем. В одной из своих статей в прессе Давид Менахемович, называя Теодора Герцля именем основателя династии Хасмонеев, поднявшего восстание против греков, писал: «Матитьягу – Герцль, который объединил жизнь с религией, возродил нашу старую надежду: "Национальность и земля Израиля"».

 

Несмотря на то, что Давид Менахемович служил в сефардской синагоге, а его супруга, Сара Мовшевна, молилась в ашкеназской, никаких противоречий в семье не было. Для Баазова все евреи были потомками одного древнего народа, а их культурные особенности – местным колоритом.

 

За годы службы в Они Давид Баазов стал непререкаемым авторитетом не только среди сионистов Грузии, но и во всем регионе: он постоянно посещал с лекциями и выступлениями Тифлис, Кутаиси, Баку и Дербент. В августе 1907 года Давид Баазов, как представитель Кавказа, участвовал в Восьмом сионистском конгрессе в Гааге, на котором был принят целый ряд исторических решений. Одно из них, очень важное для любителя иврита Баазова, – признать этот древний язык обязательным для сионистов.

 

В следующем, 1908-м, году, на праздник Шавуот, Давид Менахемович впервые посетил Иерусалим. Знакомясь с Эрец-Исраэль, раввин Баазов изучал возможности расширения Алии – репатриации евреев – из Грузии. Грузинские евреи начали приезжать на Святую Землю с 1863 года, но их количество в Палестине всё еще было небольшим.

 

Современники грузинского раввина подчеркивали, что Давид Баазов имел выдающиеся дипломатические способности, крайне важные для такого взрывоопасного региона, как Кавказ. В ивритской газете «Ха-цфира», выходившей в Варшаве, 14 сентября 1913 года сообщалось, как, выучившись русской грамоте, некоторые грузины вычитали в прессе всяческие бредни и подстрекательства против русских евреев, перенеся это отношение на местную почву. Больше всего масла в огонь подливали газетки и брошюры, издаваемые «Союзом русского народа», – они назойливо призывали к тотальному бойкоту еврейской торговли и услуг.

 

Поехав однажды продавать по селам свои товары, евреи из Они не смогли попасть на торг. Отовсюду их выгоняли местные жители, строго-настрого запретив приближаться к своим селениям. У евреев в деревнях оставались товары, кто-то с ними не рассчитался за предыдущие поставки. Дело приняло серьезный оборот.

 

Узнав о чинившемся произволе, глава общины поспешил к уездному начальнику на прием. Давид Менахемович обрисовал ситуацию высокому чину, подчеркнув, что подобные выходки противоречат действующим в Российской империи законам. А под покровом религии и национальными чувствами скрывалась совершенно прозаическая причина: нежелание некоторых людей отдавать евреям долги. Уездный начальник приказал всем приставам немедленно прекратить самоуправство, а для пущей убедительности старейшина горного села Урави был отправлен на неделю в тюрьму.

 

Страсти улеглись, но ненадолго. Вскоре в том же Урави произошел другой инцидент. Купец-еврей приехал к своему знакомому, задолжавшему ему денег. Хозяин принял еврея очень радушно, хорошо угостил и предложил ночлег, пообещав всю сумму вернуть утром. Однако вместо этого глубокой ночью хозяин принялся избивать гостя и кричать на всю улицу: «Скорей, скорей, христиане, на помощь! Еврей ворвался, чтобы изнасиловать мою жену-христианку!» Перепуганному гостю удалось под покровом темноты выбежать из дома и спрятаться в лесу, но собравшаяся толпа не унималась, рыща по окрестностям и выкрикивая: «Убить еврея!»

 

На следующий день по окрестностям распространился слух о том, что евреи разъезжают по уезду и насилуют женщин. И снова Давиду Баазову удалось докопаться до истины: на суде грузин дал ложные показания. Позже этот человек признался, что его надоумили так поступить другие, а его знакомый еврей в действительности был порядочным человеком.

 

После Февральской революции 1917 года Давид Баазов служил раввином в городе Ахалцихе близ турецкой границы. Когда город заняли турецкие войска и с их стороны началось насилие в отношении евреев, раввин Баазов обратился непосредственно к наставнику турецкого султана Халиду Баше, пожаловавшись на творящиеся безобразия. Виновные немедленно были наказаны, а погромы прекратились. Согласно воспоминаниям раввина Иммануэля Давиташвили, в 1918 году Давид Баазов таким же образом спас 35 еврейских семейств из села Ацквери, которым грозила или депортация, или поголовное истребление.

 

Давид Менахемович не смог промолчать и тогда, когда в Ахалцихе началась устроенная турками и местными мусульманами резня армян и грузин. Раввин отправился к главе мусульманской общины города, Кази-Али-Эффенди, на переговоры. Очень уважая Давида Баазова, Кази-Али-Эффенди выслушал его и строго-настрого запретил своей пастве чинить насилие по отношению к христианам.

 

Понимая, что одними уговорами и дипломатией проблему не решить, 7 января 1918 года Давид Баазов принял участие в межпартийном совете грузинских христиан и евреев. На совете обсуждались меры, которые планировалось проводить по отношению к мусульманским соседям, дабы избежать будущих кровопролитий в Южной Грузии. Решено было организовать отряды добровольцев и для руководства ими создать межпартийный совет в составе 12-13 человек. Раввин Баазов стал сопредседателем этого совета, который фактически руководил самообороной.

 

Когда в Грузии началась жесткая политическая борьба за свое самоопределение, Давид Баазов также не остался в стороне. Сразу после всероссийской сионистской конференции, 21 августа 1917 года в Баку состоялась конференция сионистов Кавказа. Будучи членом президиума, Давид Менахемович выступил с докладом о положении грузинских евреев. Докладчик просил участников конференции о содействии в помощи евреям Грузии, дабы им была предоставлена не только возможность быть полноправными гражданами страны, но чтобы они также имели право учиться на иврите и развивать свою национальную культуру.

 

Как представитель грузинских евреев, Давид Менахемович принимал участие в первом Национальном съезде, избравшем 22 ноября 1917 года Национальный совет Грузии, который не признал большевистский переворот и вскоре стал первым парламентом независимой Грузинской демократической республики.

 

В результате неустанной деятельности Баазова поселок Они, где он начал свою службу, превратился в крупный центр грузинского сионизма. Здесь в годы грузинской независимости действовали еврейская школа, вечерние курсы по изучению иврита, которыми руководил сам Баазов, а также базировалась ячейка поселенческой организации «Гехалуц» в составе 30 человек. Ее члены были готовы при первой возможности переселиться в Палестину. На выборы в городскую думу Они сионисты выставили собственный список кандидатов.

 

При содействии раввина Баазова самый активный в стране Кутаисский городской сионистский комитет смог основать сионистские ячейки в Суджуне, Бандзе и других местах. Давид Баазов регулярно выступал перед слушателями и записывал новых членов в сионистские организации. Благодаря его энтузиазму в стране появлялись новые еврейские школы, всё больше людей изучало ремесла и приобщалось к культурным инициативам.

 

Однако вся деятельность раввина Баазова, будь то культурная, религиозная или политическая, продолжала наталкиваться на яростное сопротивление со стороны грузинского еврейства, объединившегося в 1917 году вокруг организации «Агудат Исраэль».

 

Выпуская c 1918 года газету Сионистской организации Грузии «Голос еврея», Давид Баазов с редактором газеты Шломо Цициашвили так мешали «Агудат Исраэль», что были подвергнуты «херему» – религиозной анафеме. В правительство Грузии был представлен меморандум с просьбой закрыть газету, а у издания появились проблемы. Лишь помощь районного комитета Кавказской сионистской организации помогла исправить положение.

 

Отмечая в своих печатных работах низкий культурный уровень евреев Грузии и необходимость выведения их из этого плачевного состояния, Баазов полемизировал с кутаисскими раввинами – именно они, по его мнению, держали евреев во тьме непросвещенности.

 

Другой непримиримой силой, выступавшей против Баазова, были некоторые грузинские общественные деятели, которые считали местное еврейство не отдельным народом, а лишь религиозной сектой внутри единой грузинской нации. С этой частью грузинской интеллигенции был солидарен идеолог еврейского ассимиляторства Михако Хананашвили, критиковавший Баазова за его увлеченность идеями, которые, с его точки зрения, были природными в Варшаве и Одессе, но не в Тбилиси.

 

Прогресс сионистского движения в Грузии прекратился по причине захвата объявившего свою независимость государства большевистской Россией. С февраля 1921 года началось вторжение Красной армии в Грузию, а в марте 1922 года Грузия стала частью Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республики. Населению о политических свободах постепенно пришлось забыть.

2_Baazov_www.jpg

Коммунисты сначала предпочитали не трогать евреев: в еврейских школах, основанных сионистами, даже оставили преподавание иврита, и был открыт ряд еврейских культурно-просветительских учреждений, подобных тем, которые существовали у других нетитульных наций. Однако после подавления антисоветского восстания в Грузии в 1924 году за сионистскую деятельность начали преследовать. В 1924 году, после выхода трех номеров, властями была закрыта последняя еврейско-грузинская газета «Макавеели», издававшаяся Давидом Баазовым и еще одним видным грузинским сионистом – Натаном Элиашвили.

 

Лидерам грузинских сионистов пришлось работать в очень жестких условиях. Тем не менее, они постоянно поддерживали тесные связи с российскими и зарубежными сионистскими организациями и старались найти общий язык с грузинским партийным руководством.

 

Один успех был несомненным. В мае 1925 года в газете «Хаарец» сообщалось, что Давиду Баазову удалось убедить советское руководство отпустить 300 еврейских семей из Грузии в Эрец-Исраэль. Евреи получили разрешение на выезд из-за своего безземелья и отчаянного экономического положения.

 

Дело обстояло следующим образом. Давид Баазов и его соратник Элиашвили сначала попросили партийное руководство наделить землей евреев, разорившихся вследствие проводимой советскими властями экономической политики. Им, как и ожидалось, в просьбе отказали, но официально отправили в Палестину с целью изыскания там возможности получения земли для «находящейся в крайней нищете части религиозных грузинских евреев». Высшими советскими и партийными органами была назначена особая правительственная комиссия, возглавляемая Серго Орджоникидзе. В нее входили также Вано Стуруа, Миха Цхакая и сам Давид Баазов.

 

В мае 1925 года Баазов приехал в Тель-Авив, где встретился со старыми друзьями – Хаимом Вейцманом, Менахемом Усышкиным, Нахумом Соколовым, – которые помогли получить у тогдашнего правителя подмандатной Палестины, генерал-губернатора Герберта Сэмюэля, сертификаты на въезд в Эрец-Исраэль для грузинских семей. Параллельно Баазов вел переговоры с Еврейским национальным фондом («Керен Каемет ле-Исраэль»), от которого ожидалось финансирование покупки земельных участков хотя бы для половины вновь прибывших.

 

Во время своего визита Давид Баазов выступил перед жителями Тель-Авива в «Бейт ха-Ам». На мероприятии под председательством Иосифа Клаузнера раввин был отрекомендован как «глава сионистской федерации евреев Грузии». Перед тель-авивской публикой Баазов прочитал доклад о политическом, экономическом и культурном положении евреев Грузии.

 

Возвратившись в Грузию с сертификатами, Давид Менахемович в октябре 1925 года отправил в Эрец-Исраэль первую группу, восемнадцать семей. Во главе этой группы стоял Натан Элиашвили. Баазов также планировал ехать в Палестину вместе с семьей, но власти установили такие сжатые сроки выезда, что сделать это ему не удалось. У Баазовых было трое сыновей – Герцель, Хаим и Меер – и дочка Фаина, и семья вновь ожидала пополнения. Выезд был назначен как раз на тот момент, когда Сара Мовшевна находилась в родильном доме с новорожденной дочерью Полиной. Мечте Баазова о Сионе сбыться так и не удалось. А вскоре план переселения грузинских семей на территорию Британского мандата и вовсе был упразднен.

 

Хотя Давид Менахемович и не попал в Палестину, завязывать с сионистской деятельностью он не думал. Как писала дочь Баазова, домашние прекрасно знали, что их отец, бывая в разных городах, в первую очередь в Москве, продолжал поддерживать контакты и встречаться с уцелевшими в СССР сионистами. Речь в первую очередь шла о так называемом «Объединенном мерказе сионистских организаций в СССР», действовавшем в Москве.

 

НКВД располагал информацией о том, что в середине лета 1934 года в гостинице «Националь» в Москве собрались подпольщики, чтобы обсудить будущее сионистского движения в СССР. На совещании, помимо приехавшего из Грузии Давида Баазова, присутствовали: один из лидеров московских сионистов Иосиф Каминский, председатель «мерказа» Виктор Кугель, еврейский писатель Авраам Карив, религиозный еврей Борис Декслер и некий «Саша» Гордон.

 

На совещании сионистского подполья обсуждались поездка Бориса Декслера по общинам Украины, созыв всеобщего сионистского съезда и развертывание активной подпольной работы.

 

Писатель Авраам Карив, участвовавший в совещании и переехавший в конце 1934 года в Палестину, вспоминал, как специально отправился к председателю Еврейского национального фонда Усышкину, чтобы передать тому привет от Давида Баазова. Возможно, таким образом Баазов пытался наладить утерянную связь с руководством еврейского ишува. Однако эта попытка пропала втуне: осенью 1934 года подпольный центр был разгромлен. Арестовали Виктора Кугеля, Иосифа Каминского и Бориса Декслера, прошли аресты среди связанных с «мерказом» ленинградских сионистов. На воле остался лишь Гордон – на самом деле его звали не Александром, а Григорием, – агент НКВД.

 

Давид Менахемович пока оставался на свободе. Хотя его предупреждали об опасности, он всё равно продолжал бывать в домах, где появлялся провокатор. Но в апреле 1938 года был арестован старший сын Баазова – Герцель. Убежденный сионист с детства, Герцель Баазов, возглавлявший к тому моменту драматическую секцию Союза писателей Грузинской ССР, был обвинен в националистической агитации за переселение евреев в Палестину и шпионаже в пользу Англии.

 

Страдавший последний десяток лет болезнью сердца Давид Баазов слег в больницу с тяжелым приступом. Не успел Давид Менахемович выписаться из больницы, как и он, и его средний сын Хаим, юрист по образованию, были арестованы органами НКВД.

 

Дело по статьям 58-10 и 58-11 Уголовного кодекса Грузии было групповым. По нему, помимо отца и сына Баазовых, были привлечены: бывший глава грузинской организации «Керен ха-Есод» доктор Рамендик, бывший член «Цеирей Цион» и директор 103-й школы математик Пайкин, доктор Гольдберг, бывший уполномоченный Внешторга СССР по Закавказью Элигулашвили, младший научный сотрудник историко-этнографического музея евреев Грузии Чачашвили.

 

На момент ареста бывший лидер грузинских сионистов служил в городе Гори на незаметной хозяйственной должности. В обвинительном заключении в отношении Давида Баазова говорилось о том, что, начиная с 1904 года, он был тесно связан с «руководителями мирового сионизма».

 

По поводу его визита в 1925 году в Палестину указывалось, что, введя в заблуждение правительство, которое ему разрешило поехать туда для выяснения вопроса о получении земель для нуждающихся грузинских евреев, он, «возобновив свои преступные связи с руководителями мирового сионизма, с их помощью добился получения сотен сертификатов».

 

Не забыли упомянуть «органы» и о его активном членстве в подпольной сионистской организации «вплоть до ликвидации этого преступного очага и ареста его членов, врагов народа: Кугеля, Каминского, Бернштейна и других». В том же месте говорилось и о связи Давида Баазова с представителем «Агро-Джойнта» в Москве Розеном, которому он якобы передавал шпионские сведения.

 

Хаима Давидовича Баазова обвинили в том, что еще в начале двадцатых годов он вступил в основанную его братом Герцелем подпольную антисоветскую организацию молодых сионистов – «Цеирей Цион».

 

Восемь месяцев Сара Мовшевна Баазова простояла в очередях в приемной НКВД, получая неизменно один и тот же ответ: «Следствие продолжается». Вещевых или продуктовых передач не разрешалось. Принимали только по 75 рублей в месяц на каждого арестованного. Впоследствии стало известно, что энкавэдэшники забирали деньги себе, обрекая Баазова и его сыновей на откровенно голодное существование в застенках.

 

Во время «коренных переломов», как называли в те дни арест Ежова и перевод Берии в Москву, дело Давида и Хаима Баазовых поступило в Верховный суд Грузии. Слушания назначили на 23 марта 1939 года.

 

Никто из подсудимых не признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях. Когда судья спросил Давида Баазова, почему тот не отговорил переехавших в 1925 году в Палестину евреев уезжать из Грузии, ответ обвиняемого был категоричен: «Мы старались, просили землю. Но тогда не было свободной земли. На мои требования народный комиссар земледелия Саша Гегечкари с сарказмом ответил, что, если высохнет Черное море, тогда можно будет выделить евреям землю».

 

Какие бы уловки ни использовало обвинение и явно вставший на его сторону судья, ничего не помогало: цепкий ум Давида Баазова, его знание законов в пух и прах разбивали аргументацию оппонентов.

 

«Я обращаю внимание Высокого суда на то, как выкручивается припертый к стене подсудимый Давид Баазов, – орал прокурор. – Не удивительно, что враг с помощью врагов ввел в заблуждение грузинское правительство и добился организации эмиграции грузинских евреев в Палестину».

 

Не менее громко Давид Менахемович загнал обвинение в тупик: «Неверно! Я заявляю, что вся моя деятельность в те годы, то, что вы называете преступлением против советской власти, осуществлялось не с помощью врагов народа, а в соответствии с решениями правительственной комиссии, возглавляемой Серго Орджоникидзе». Для подтверждения правдивости своих показаний Баазов возбудил ходатайство и категорически потребовал приобщить к своему делу необходимые правительственные документы. Прокурор охрип от крика, но с юридической точки зрения ничего поделать не мог: Давид Баазов был прав!

 

За такую дерзость в апреле 1939 года Давид Менахемович Баазов был приговорен к смертной казни. Его сыну, Хаиму Баазову, за недоносительство, по статье 58-12 УК Грузии, присудили пять лет лишения свободы.

 

Однако битва против машины репрессий еще не была проиграна. Дочь Баазова – Фаина – наняла известного московского адвоката Илью Брауде, который ужаснулся безграмотно состряпанному обвинению и немедленно составил жалобу в Верховный суд. В результате постановлением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР приговор Верховного суда Грузинской ССР от 2 апреля 1939 года был отменен, и дело было направлено на дополнительное расследование.

 

На этот раз дело в суд не пошло, а рассматривалось «тройкой» МГБ СССР в Москве. В конце концов почти всех фигурантов дела из-под стражи освободили. В марте 1940 года на волю вышел Хаим Баазов. Еще в тбилисской тюрьме он узнал, что отцу назначили относительно мягкое наказание – ссылку в Сибирь. Пожилого сиониста отправили в село Большая Мурта Красноярского края. Через год, прямо накануне Великой Отечественной войны, к Давиду Менахемовичу в ссылку приехала его жена.

 

Из Сибири Баазовы вернулись в 1945 году. В Грузии Давид Менахемович возобновил свою общественную деятельность: участвовал в траурных митингах в память о жертвах войны, организовывал помощь раненным на фронтах солдатам, всегда пытался найти для своих бывших прихожан слова утешения и ободрения. Сам же Давид Менахемович от утраты любимого сына Герцеля, казненного в августе 1938 года в тбилисской внутренней тюрьме НКВД, так и не оправился.

 

Раввина Давида Баазова, выдающегося лидера грузинских сионистов, не стало 17 октября 1947 года.

 

Через два года его младший сын, Меир Баазов, был арестован по делу «антисоветской группы», в которую входили еще Цви Прейгерзон, Цви Плоткин и Ицхак Каганов. Их «преступление» состояло лишь в увлечении ивритом и попытке отослать свои произведения в Израиль. Подбил их на этот безрассудный поступок все тот же «Саша» Гордон, когда-то работавший по делу подпольного «мерказа». После войны этот негодяй, хорошо знакомый старшему Баазову, но неизвестный его младшему сыну, занимался организацией эстрадных концертов, параллельно выявляя сионистов в среде интеллигенции.

 

Только дочерям Давида Менахемовича, Фаине и Полине Баазовым, удалось завершить его великое начинание: в 1973 году они репатриировались в Израиль.

 

Раввина Давида Баазова чтут как в Израиле, так и в Грузии. Его именем назван Музей истории и этнографии грузинских евреев в Тбилиси, а также улицы в Они и Иерусалиме. Память о нем благословенна!

2244_top_main_1207.jpg