А

 
1_Amusin_www.jpg

Иосиф Амусин

1910 - 1984

Каждый, интересующийся историей Древнего Востока, знаком с книгами выдающегося семитолога, основателя советской кумранистики Иосифа Давидовича Амусина. Он опубликовал около ста работ, посвященных общим и частным проблемам кумрановедения, включая четыре монографии: «Рукописи Мертвого моря» (1960), «Находки у Мертвого моря» (1964), «Тексты Кумрана» (1971) и «Кумранская община» (1983). Работы Иосифа Амусина включены в обязательный список литературы для студентов профильных факультетов, их штудируют к экзаменам историки, классические филологи, археологи и теологи. Работы его актуальны до сих пор – однако автор трудов о кумранской общине никогда не был в тех краях и не держал в руках ни одного подлинного артефакта. Эта судьба постигла многих советских ученых – они были на десятилетия отрезаны от мировой научной мысли. Но Иосиф Амусин был в еще худшем положении, чем многие его коллеги, – он был политически неблагонадежен и судим, ему пришлось пробиваться в науке окольными тропами. Но он всю жизнь искал Истину, и именно она была двигателем его исследований, поддерживала его и давала силы бороться.

 

Популярность книг этого выдающегося ученого сложно переоценить. Внучатый племянник Амусина вспоминал забавный случай, произошедший с ним в Израиле. Когда во время экскурсии в Кумран местный экскурсовод услышал его фамилию, то в шутку попросил за него подержаться. На счастье.

 

Иосиф Амусин – еще и тот человек, который дерзнул доказывать историчность личности Иисуса Христа, опровергая бытовавшую в СССР мифологическую трактовку, предложенную публике Виппером, Рановичем, Ковалевым и другими маститыми советскими учеными. 

 

Мы все знаем Иосифа Давидовича как успешного исследователя и педагога. Однако его путь к всеобщему признанию был вымощен годами заключений, ссылок и преследований.

 

Иосиф Давидович Амусин был земляком Марка Шагала – он тоже родился в Витебске, 29 ноября 1910 года. В начале XX века этот город был оплотом ортодоксального иудаизма. В его кварталах литературного русского языка практически не знали. Не знал его и Иоcиф, сын сортировщика мехов Давида Львовича Амусина и Эммы Моисеевны Шпиц. В семье, кроме Иосифа, было еще трое младших детей.

 

Еще в раннем возрасте отец отдал своего старшего сына учиться в хедер. Все местные мальчишки учились у прекрасного меламеда Зверева. Благодаря своему преподавателю Иосиф не только выучил иврит, но и начал читать еврейских классиков. 

 

Амусин вспоминал, что одним из самых сильных впечатлений его детства была бар-мицва. В 13 лет, в торжественной обстановке, он прочитал речь на иврите, которую потом помнил всю жизнь. Страна Израиля, ее вера и древний язык навсегда стали спутниками Амусина, невзирая на то, что из Советского Союза он никогда никуда не выезжал. 

 

Отец Иосифа был человеком среднего достатка, а после революции он лишился вообще всего. Пришлось мальчику самому становиться на ноги. Путь в науку был очень сложен. Отучившись, по некоторым данным, после хедера в реальном училище, превращенном советской властью в «Единую трудовую школу», Иосиф решил учиться дальше. 

 

В Витебске молодому таланту делать было нечего, лучшие университеты по-прежнему находились в бывшей столице бывшей Российской империи. Остряки тогда любили пошутить: «псковские и витебские – самые питерские!» Иосиф не стал исключением и в возрасте 15 лет отправился в Ленинград. Оставшись без поддержки родителей, юноша содержал себя сам, трудясь в городе на Неве то грузчиком, то чернорабочим, совмещая работу с учебой в экономическом техникуме. 

 

В редко выдававшееся свободное время Амусин бежал в еврейскую библиотеку на Стремянной улице. Там в 1920-е годы собирался весь цвет еврейской интеллигенции: литераторы, историки, общественные деятели. Эти знакомства привели к тому, что молодой человек вскоре вступил в сионистско-социалистическую организацию. Но еврейской молодежи политикой довелось заниматься недолго. Амусин вместе со всеми оказался в когтях ОГПУ. Органы устроили широкомасштабную облаву на представителей еврейского национального движения. 

 

Особым совещанием при Коллегии ОГПУ 28 сентября 1928 года учащийся Ленинградского экономического техникума Иосиф Амусин был осужден на три года ссылки. Семнадцатилетний юноша проходил по статье 58-4 – «помощь международной буржуазии», которую огэпэушники частенько применяли в отношении сионистов. Через несколько месяцев Амусину снизили срок ссылки до двух лет. Юноша сначала оказался в селе Ильино Томского округа, затем был переведен в село Каргасок Нарымского края. Традиционно в Каргасок ссылали наиболее беспокойных каторжан: из такой глуши бежать было практически невозможно. Кого там только не было: русские эсеры, анархисты, представители различных оппозиционных левых организаций – десятки интересных людей. Иосиф быстро влился в разношерстную компанию интеллигенции, впервые приобщившись к русской культуре, а также социал-демократическим идеям, ходившим в среде советских каторжан.

 

Совсем молодому человеку в ссылке было очень тяжело. Во время одного из тяжелых этапов он, в окровавленных обмотках вместо сапог, попался на глаза руководительнице «Политического Красного креста» Екатерине Пешковой, жене Максима Горького. В декабре 1929 года, то ли благодаря содействию «Политпомощи» в лице Пешковой, то ли по каким-то другим причинам Амусин был отпущен из Каргаска. В 1932 году ему позволили поселиться в Казани, где бывший ссыльный с трудом устроился счетоводом в одну из организаций города. Но и там он умудрился попасть под каток репрессий – благодаря своей несгибаемой принципиальности. Когда была объявлена подписка на заем коллективизации, Амусин демонстративно отказался сдавать деньги и открыто высказал свое отношение к экспериментам на селе. И тотчас же был уволен.

 

Иосифу Давидовичу пришлось вновь обратиться в Красный крест, теперь уже за содействием в поисках работы. Чудом он смог закрепиться в Ленинграде, куда к этому времени переселились его родители. Прописка в северной столице для бывшего ссыльного была под запретом, но Амусин смог встать здесь на учет в военкомате и милиции, которая, хотя и трепала ему много лет нервы, все же вынуждена была отступиться. 

 

C 1933 по 1935 год Иосиф Давидович работал на Ленинградском весово-кассовом заводе бухгалтером. Его друзья уже успели отучиться в институтах, а он вынужден был заниматься нелюбимым делом. Но все эти годы Амусин много читал и занимался самообразованием, твердо пообещав себе, что обязательно поступит в Ленинградский госуниверситет. В 1935 году ему это удалось, но пришлось прибегнуть к хитрости: абитуриент скрыл в анкете свою судимость. Иначе документы можно было даже не подавать. Уже став студентом, Иосиф записался на прием к ректору ЛГУ Лазуркину и рассказал тому о своих «университетах» в заключении и ссылке. Лазуркин порекомендовал ему отчислиться, сдав зимнюю сессию. Наверху как раз решался вопрос о либерализации поступления в вузы для детей лишенцев и осужденных по политическим статьям, ректору об этом было известно. Вскоре правила действительно поменялись, и Амусин смог на учебе восстановиться. 

 

Бывший заключенный учился на историческом факультете ЛГУ с невероятной энергией, занявшись там любимым периодом античности. Он перекликался с древней историей еврейского народа, которую Амусин прекрасно знал с юности. И не просто знал, а помнил наизусть тексты древних книг, не говоря о Пятикнижии Моисеевом и Талмуде, изученных еще в хедере. Для «античников» первокурсник стал настоящей находкой. В кружке античной истории он сделал свой первый доклад – «Пушкин и Тацит», начал работать над темой «Гоголь и античность». Но вскоре спокойной жизни настал конец.

 

В январе 1938 года студент кафедры истории Древней Греции и Рима Ленинградского Госуниверситета Иосиф Амусин был арестован сотрудниками НКВД. Амусина и еще несколько других членов факультетского античного кружка взяли по наводке их однокашника по фамилии Гиллельсон. Его арестовали за несколько недель до этого по обвинению в организации враждебной меньшевистской ячейки в Ленинграде. Чекисты выбивать показания умели, поэтому вслед за Амусиным и его товарищами в тюрьме вскоре оказался и их руководитель, крупный советский ученый-античник Сергей Иванович Ковалев.

 

На допросе Ковалев показал, что в октябре 1935 года он создал при кабинете истории античного мира студенческий кружок, который якобы должен был стать лишь прикрытием для пропаганды антимарксистских взглядов и обработки студентов. Цели кружка звучали зловеще: сплочение всех антисоветских сил – меньшевиков, правых, троцкистов, – а также вредительская работа и активные методы борьбы путем террора. 

 

Студенты якобы лишь притворялись, что им интересно восстание Бар-Кохбы в Иудее и система древнеримского долгового рабства. В действительности они готовили восстание против советской власти! 

 

Своеобразной «вишенкой на торте» было пояснение со стороны чекистов, каким образом осуществлялся подкоп под большевиков. Дескать, преподаватель Георгий Стратановский привел в кружок (в протоколе – «завербовал в организацию») группу студентов-античников 2 и 3 курсов истфака – Амусина, Гиллельсона, Ботвинника и ряд других. Студенты принялись практиковать метод академизма, который применялся «в отрыве от актуальных задач и сосредоточении на исследовательских работах». В документах следствия чекисты называют это «чисто буржуазным исследованием», что в переводе на нормальный язык означает обычную качественную исследовательскую работу. Это считалось преступлением. 

 

В обвинительном заключении, датированном 26 марта 1938 года, говорится, что студент Иосиф Амусин признал себя виновным. Это якобы было подтверждено на очной ставке с его другом – Гиллельсоном.

 

А вот как на самом деле выглядело следствие со слов ученого. Оперуполномоченный 9 отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области Колодяжный предъявил Амусину обвинение, что он, разговорившись в коридоре у ЛГУ со студентом Гиллельсоном, был в июле 1937 года завербован в контрреволюционную меньшевистскую организацию. Амусин на это ответил, что в июле 1937-го он был на сборах в военных лагерях. Тогда Колодяжный заявил, что в таком случае, это было в августе 1937 года. И на это у Иосифа Давидовича было алиби: сборы продолжались и в августе. «Тогда в сентябре, – недовольно рявкнул Колодяжный. – Так в сентябре 1937 года я как раз был в Кисловодске». Ни слова не говоря, Колодяжный начал избивать подследственного. В результате Иосиф Амусин вынужден был себя оговорить и подписать сфальсифицированный протокол. 

2_Amusin_www.jpg

Иосифу Давидовичу, как уже имевшему судимость, «тройка» дала самый большой срок – восемь лет лагерей. Сидеть молодому исследователю довелось в Уссольлаге, где он работал на лесоповале в компании матерых уголовников. Они отбирали продуктовые передачи и могли зарезать любого. Всю жизнь Иосиф Давидович вспоминал эти страшные дни, удивляя окружающих способностью пить, не морщась, чистый спирт, а также глубоким знанием тюремного арго и уголовных понятий. Как вспоминал позднее сам Амусин: «Мне самому непонятно, как я только уцелел».

 

После ареста главы НКВД Ежова заключенные начали подавать жалобы в прокуратуру, разоблачая преступную деятельность следователей и отказываясь от своих признательных показаний. В своей жалобе на имя прокурора профессор Ковалев признался в том, что под непрестанными угрозами следователя Колодяжного и в атмосфере террора, царившего тогда в НКВД, он оговорил целый ряд невиновных людей. Профессор настаивал, что студент Амусин никакой контрреволюционной деятельностью не занимался, а был полностью поглощен наукой. Характеристика на Амусина была самой положительной: «Амусин – очень сильный и академически, и политически студент, бессменный секретарь студенческого научного кружка. Очень разносторонний. Его доклады “Пушкин и Тацит”, “Перевод «Илиады» Гнедича” были напечатаны в студенческом научном журнале». 

 

Помогла Амусину и мать его «подельника», Марка Ботвинника, адвокат по профессии, которая добилась у генерального прокурора пересмотра дела. Безусловно, Иосиф Давидович ни к какому подполью не принадлежал. Первой встречи лоб в лоб с советской властью оказалось достаточно, чтобы осознать всю тщетность борьбы одиночек с системой. Правда, однако, была и в том, что отрицательное отношение к советской власти у него никогда не менялось. Органы понимали, что взяли своего заклятого врага. Сестре Амусина чекист так и сказал, сообщая об освобождении брата: «Ваш брат старый волк и вышел он только потому, что попал в эту молодую компанию». Иосифа Амусина освободили из-под стражи 29 ноября 1939 года. Он был полностью реабилитирован и вернулся к учебе. 

 

Сдав экзамены экстерном, Иосиф Давидович в 1940 году перевелся на 4-й курс. В это время, параллельно с учебой, Амусин работал секретарем у крупнейшего исследователя общественных отношений античности и древнегреческой науки Соломона Яковлевича Лурье. На факультете образовалось своеобразное землячество белорусских евреев: помимо профессора Лурье, уроженца Могилева, там училась дочь главного минского раввина Лия Менделевна Глускина. Ее предок, Минский Гаон – реб Ерухим-Лейб Перельман – был очень известным ученым-талмудистом, славящимся своими знаниями среди восточноевропейского еврейства. В 1934 году отца Лии Менделевны пригласили в Ленинград на должность главного раввина города. В 1939 году Иосиф Давидович вернулся в университет и оказался с Лией Глускиной на одном факультете. Прямо накануне войны, в марте 1941 года, Иосиф и Лия поженились. 

 

После выпускного вечера молодая семья отправилась в поселок Антропшино Ленинградской области – там Иосиф Давидович получил место в школе. Однако поработать педагогом ученому не пришлось. С началом Великой Отечественной войны бывший политический заключенный и молодой учитель пошел на призывной пункт. В Василеостровском районном военном комиссариате патриотический порыв добровольца оценили, но призвали не в строевые части: сказывалось сильно подорванное в лагере здоровье. Тем не менее, вскоре Амусин попал как санинструктор под Гатчину. Там его часть участвовала в кровопролитных боях. Затем был блокадный Ленинград. За годы военной службы историк окончил два курса мединститута, параллельно со службой военфельдшером медчасти эвакогоспиталя № 1012 по Менделеевской линии в Ленинграде. Во время блокады в семье Амусиных произошла трагедия: отец Иосифа, Давид Львович, в эти страшные дни умер в своей квартире от голода.

 

За ударный труд и службу в блокадном Ленинграде 18 июля 1943 года Иосифу Амусину была вручена медаль «За оборону Ленинграда». В 1944 году, в составе войск 3-го Белорусского фронта, Иосиф Давидович отправился освобождать Европу от коричневой чумы. Войну Иосиф Амусин окончил в звании лейтенанта медицинской службы 276-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона, участвовавшего в освобождении Восточной Пруссии. 

 

Демобилизовавшись в конце июля 1945 года, Амусин вернулся в Ленинград и начал работать в Педагогическом институте, где читал курс древней истории. Возможно, на возвращение в академические ряды сыграли роль его фронтовые заслуги. Его зачислили в аспирантуру в Институт востоковедения АН СССР. Научным руководителем Амусина стал академик Василий Струве. Иосиф Давидович начал работу над диссертацией, которая первоначально называлась «Антисемитизм в Древнем Риме», но затем, по требованию партийного руководства, тема была скорректирована и звучала теперь вполне нейтрально: «Послание императора Клавдия александрийцам». 

 

В 1949 году в стране Советов начала раздуваться безобразная антисемитская кампания. Иосиф Давидович вышел на защиту диссертации как раз в тот момент, когда по всей стране евреев увольняли с работы. Как человек высоких моральных принципов, Иосиф Амусин оказался одним из немногих, кто рискнул выступить в защиту обвиненного в «безродном космополитизме» Лурье. Ничего хорошего от такой позиции в разгар репрессий бывшему политзэку ожидать не приходилось. Коллеги, наблюдая за травлей профессора Соломона Лурье, c тревогой думали о будущей защите Амусина. Но Иосифа Давидовича поддержал Дмитрий Сергеевич Лихачев, с которым Амусин познакомился еще во время своей первой отсидки в 1920-е годы. Диссертацию Амусин успешно защитил, ответив на все каверзные вопросы оппонента, праправнука Кутузова, специалиста по древнегреческой литературе Ивана Толстого. Но, несмотря на успешную защиту, Амусин сразу же вылетел из Ленинградского госуниверситета и Ленинградского государственного педагогического института имени А. И. Герцена.

 

Работа молодому ученому нашлась после долгих хождений по мукам и вдали от Ленинграда – в городе Ульяновске. Ульяновский педагогический институт был провинциальным вузом, готовившим, скорее, не исследователей, а учителей школ. Однако и в бывшем Симбирске Амусину повезло найти свой круг общения. К примеру, с выдающимся философом и ученым-энтомологом Любищевым, ставшим его приятелем, Амусин познакомился... в очереди за продуктами. Как и подобает античнику, Иосиф Давидович коротал время, читая Тацита в оригинале. Александр Любищев издалека распознал единомышленника и поспешил отрекомендовался. Жилось в те годы Амусину и его жене нелегко, но эти годы были ключевыми для становления Иосифа Давидовича как ученого. 

 

В 1954 году в стране стало дышаться свободней. Амусин вернулся с семьей в Ленинград и нашел ставку референта у академика Тюменева в Институте археологии. Когда в 1959 году востоковед Тюменев скончался, Амусин перешел в отдел Древнего Востока Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР. Все эти годы он продолжал работать над библейской тематикой, за что подвергался постоянной критике со стороны бдительных партийных идеологов. Работая в отделе Древнего Востока, Иосиф Давидович написал большое количество научных трудов, по совокупности которых получил в 1965 году докторскую степень. 

 

Иосиф Амусин всю жизнь оставался сыном своего народа и гордым человеком, тяжело переживающим любую несправедливость. Когда власти СССР устроили очередную антиизраильскую истерию и потребовали от евреев, работавших в Институте востоковедения АН СССР, подписать верноподданническое письмо, осуждающее «сионистских агрессоров», Амусин решительно отказался. 

 

В те времена, когда за изучение иврита человека могли уволить с работы или даже посадить в тюрьму, Иосиф Давидович мог начать лекцию о кумранской общине фразой на древнееврейском языке: «Ата бахартану миколь ха-амим» («Ты избрал нас между всеми народами»). Публика, как правило, была в шоке. Читая лекции, Амусин очень увлекался. Однажды, приведя слова одного из римских прокураторов об иудеях: «Я истребил это племя», Иосиф Давидович добавил: «Но их истребить невозможно», и провел сравнение с Третьим рейхом. 

 

Ученый считал лицемерие советской власти не менее отвратительным, чем апартеид в ЮАР. Спуску он не давал и своему народу, громко возмущаясь отношением к индусским евреям из группы Бней-Исраэль (маратхи), чьи права израильский Верховный раввинат не соглашался признать равными с правами других евреев. Никогда не порывая связь с еврейской культурой, Амусин принимал активное участие в судьбе сосланного в Казахстан специалиста по библейской литературе Меира Канторовича. 

 

После выхода на пенсию Иосиф Амусин продолжал работать – теперь уже консультантом. Ученого не стало 12 июня 1984 года. Его имя вписано золотыми буквами в историю еврейской интеллигенции XX века, прожившей тяжелую жизнь, но не отказавшейся от своих моральных обязательств и достигшей профессиональных высот.

 
1_Azbel_www.jpg

Марк Азбель

1932 - 2020

18 апреля 1974 года председатель КГБ Юрий Андропов докладывал в Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза: его ведомство, а также Академия наук и Государственный комитет Совета министров СССР готовятся сорвать «провокационную акцию» сионистов. Под провокацией имелся в виду запланированный на начало июля 1974 года международный научный семинар, организованный группой видных советских ученых, которым было отказано в выезде в Израиль.

 

Согласно сведениям, имеющимся у всесильного главы КГБ, одним из основных организаторов «провокации» выступал нигде на тот момент не работавший «еврейский националист» Марк Яковлевич Азбель, доктор физико-математических наук, бывший заведующий отделом Института теоретической физики Академии наук СССР. Андропов утверждал, что Марк Азбель, а также его соратники Александр Воронель, Виктор Браиловский и Александр Лунц рассчитывали привлечь своим семинаром внимание мировой общественности к еврейскому вопросу в СССР. Направленное ими в Англию обращение «К ученым и научным обществам» содержало призывы к западным научным кругам принять участие в семинаре, тем самым оказав помощь советским ученым-отказникам, находившимся в безвыходном положении. Евреев не выпускали на историческую Родину, при этом нормально жить и работать в СССР тоже не давали.

 

По заверению самого Марка Яковлевича, до своего сорокалетия он не знал ни одного слова на иврите. А потом узнал, что его фамилия – Азбель – образована от мужского имени Ашбель и упоминается в Торе. Семья Азбелей была еврейской, но традиций практически не соблюдала. Отец, Яков Аронович Азбель, уроженец простой семьи из города Новгород-Северский Черниговской губернии, в 1925 году перебрался в Харьков, где окончил медицинский институт по специальности «врач-рентгенолог», умудряясь хорошо учиться днем, а по вечерам тяжело работать. Мать Марка, Цецилия Исаевна Слободкина, родилась в Полтаве, в интеллигентной семье управляющего заводом. После окончания Харьковского медицинского института, в 1931 году, она вышла замуж за Якова Азбеля. Через год, 12 мая 1932 года, у молодых врачей родился сын Марк.

 

C самого детства Марк Азбель сталкивался с дискриминацией по национальному признаку. Дети в родном харьковском дворе, проиграв Марку очередную партию игры в фантики, били по самому, как им казалось, больному – обзывали «ж-дом». Впрочем, взрослые ничем от подрастающего поколения не отличались. Приехав однажды с матерью записываться в детский сад, мальчик отчетливо услышал разговор двух воспитательниц: «Еще один ж-д! Откуда они только берутся!»

 

Марк, как и многие еврейские дети его поколения, изо всех сил старался доказать, что он ничуть не хуже, чем «обычные» дети. Инструментом для него стали знания, которые он постигал не по годам быстро. В первом классе мальчику было нечего делать: он уже умел хорошо читать, писать, знал арифметику. Сдав экзамены в первой четверти, Азбель перевелся во второй класс.

 

Советско-немецкая война, начавшаяся 22 июня 1941 года, застала Азбелей в Новгород-Северском, куда молодая семья приехала в отпуск. Родители Марка все время были заняты на нескольких работах и впервые смогли взять достаточно продолжительный отпуск. Девятилетний Марк в первый раз в жизни гостил на малой родине своего отца. Однажды, когда Марк готовился к ежеутренней экскурсии по окрестностям, родители велели ему срочно собираться назад в Харьков. По радио сообщили, что гитлеровцы атаковали советскую границу.

 

В начале осени 1941 года, вместе с матерью, ее сестрой Фаней, двумя двоюродными братьями – Витей и Юрой, и еще несколькими дальними родственниками Марк эвакуировался в Сибирь. Беженцы поселились в деревне Кривощеково, возле Новосибирска. Цецилия Исаевна начала работать в военном госпитале, Марк вместе с двоюродным братом Виктором пошли в местную школу.

 

Известий об отце не было до июля 1942 года, когда, в один прекрасный день, в их жилище постучались. Радости и удивлению Марка не было предела – отец! Яков Аронович сильно похудел, но был жив и здоров. Как оказалось, из Харькова он, капитан медслужбы, выбирался под страшной бомбежкой. Немцы уже зашли в город и непрерывно атаковали отходившие советские части. В конечном итоге старший Азбель оказался в Новосибирске, куда был переведен его эвакуационный госпиталь.

 

Семья сразу же перебралась к Якову Ароновичу в областной центр. Даже в эти голодные и холодные годы Марк продолжал увлекаться науками. Узнав от друга, что в одном из местных магазинов продаются микроскопы – залежалый товар одного из заводов, перешедших на военные рельсы, – мальчик загорелся мечтой. Она измерялась в конкретной сумме – в 195 советских рублях, которые стоил микроскоп. Собирая несколько месяцев тайком свои обеды и хлебные сухари, Мара реализовал дефицитный продукт на местном рынке и купил-таки микроскоп. Родители, узнав о происхождении денег, ужасно рассердились, но дело было сделано. Мальчик днями напролет рассматривал через линзы насекомых, капли мазута и всё что только можно – его любопытству не было предела.

 

Несмотря на тяжелое финансовое положение, Азбели старались дать сыну главное – хорошее образование. Уроками музыки для Марка стали записи классической музыки, транслируемой по радио, репетиторами английского и немецкого языков – соседки по коммунальной квартире. Мальчик не только схватывал на лету математику, но и запоем читал, даже сам пробовал писать стихи. 

 

Еще в Новосибирске совсем юный Азбель начал обращать внимание на странное отношение советской власти к своим гражданам. Однажды бесследно пропала его репетитор, этническая немка. А на уроках почему-то прославляли доносчика Павлика Морозова. К главному пионерскому герою – Морозову – у Марка была куча вопросов, которые он не преминул задать своей маме. Реакция была очень бурной: «Послушай, Мара, никогда не задавай вопросов о Павлике Морозове в школе или где-то еще. Ничего о нем не говори. Держи мысли при себе, иначе мы с отцом можем пострадать». Вышедшая из буржуазной семьи Цецилия Исаевна свое происхождение тщательно скрывала, поэтому излишняя болтливость сына могла накликать на семью беду.

 

В 1944 году госпиталь, в котором служили родители Марка, расположился в освобожденном от нацистов Харькове. Семья не узнала свой город: исчезли целые улицы, а их многоэтажный дом по улице Каплуновской был занят семьями сотрудников НКВД. С трудом найдя другую квартиру в полуразрушенном доме, Азбели зажили после войны очень скромно. Стало полегче только когда отец Марка Яковлевича защитил кандидатскую диссертацию и начал работать заместителем директора в научно-исследовательском институте протезирования.

 

В восьмом классе харьковской школы № 36 Марк отчаянно скучал. Его одноклассниками были дети-переростки, которым не довелось учиться весь период оккупации; класс считался очень слабым. Долго не думая, подросток начал самостоятельно готовиться к сдаче экзаменов за 9-й класс. Битва за право сдать экзамены экстерном закончилась в кабинете начальника РОНО, который, внимательно выслушав вундеркинда, дал тому зеленый свет. 

 

Новый класс Марка Яковлевича отличался от всех предыдущих. В нем были блестящие ученики, среди которых – известные в будущем биофизик Малеев и математик Любич. Тогда же, совершенно неожиданно для себя самого, Марк стал победителем областной олимпиады по математике.

 

В эти годы шло становление Азбеля не только как будущего ученого, но и как человека с особенной гражданской позицией. Изучая на уроках истории марксизм-ленинизм, молодой человек, увлекавшийся точными науками, быстро понял, что Энгельс решительно ничего не смыслил в физике, хотя неоднократно на нее ссылался. А критикуя философию Оствальда и Маха, лидер российского пролетариата, как считал молодой Азбель, показывал свою полнейшую некомпетентность. Ленин грешил совершенной непоследовательностью во взглядах: сначала он писал о том, что классовые требования пролетариата во всех странах идентичны, поэтому идея самоопределения наций устарела, но, когда в мультинациональной России началась революция и брожение окраин, он сразу же заявил, что пролетариат поддерживает идею борьбы наций за самоопределение. Такой разворот на 180 градусов Марк не принял. Азбелю стала окончательно понятна лживость коммунистической системы.

 

В 1948 году 16-летний Марк Азбель окончил школу и, как победитель областной олимпиады по математике, без экзаменов поступил в Харьковский государственный университет. Тот год принес Марку Азбелю еще одну радость – создание независимого еврейского государства! В честь этого события юноша написал несколько цветистых стихотворений, которые быстро пошли по рукам. Несмотря на их крамольное содержание, ни один из его друзей, а среди них были и евреи, и украинцы, и русские, на Азбеля не настучал.

 

К моменту поступления в университет Марк окончательно решил всерьез заняться физикой. Случайно наткнувшись в 10-м классе на доклад Генри Смита «Атомная энергия для военных целей», Марк бросился его переводить с английского. Юноша так увлекся ядерной физикой, что сразу же приступил к изучению проблематики разделения изотопов. Вскоре рукописный доклад Азбеля о разделении изотопов электрохимическим способом был направлен в Бюро изобретений. В ответ оттуда пришла лишь отписка.

 

Но юноша не сдавался и повторил попытку, будучи уже студентом ХГУ. Предложив свою идею разделения изотопов декану физико-математического факультета профессору Мильнеру, неугомонный первокурсник в конце концов очутился в кабинете у выдающегося советского физика Ильи Лифшица. Тот почти сразу же вынес неутешительный вердикт – метод работать не будет. Объяснение Лифшиц предложил Азбелю поискать самостоятельно в книге «Статистическая физика», которую он написал вместе со Львом Ландау.

 

На втором курсе университета Азбель познакомился с первокурсником Александром Воронелем, ставшим его другом на долгие годы. Воронель еще до своего поступления в вуз успел отсидеть в тюрьме за антисоветскую деятельность. Они с Азбелем сразу же нашли общий язык. Поговорить молодым людям было о чем – и не только о теоретической физике. В стране бушевала кампания по борьбе с космополитизмом, которая коснулась не только многих преподавателей университета, но непосредственно и семьи Марка. Его отец, пытавшийся замолвить слово за коллег-рентгенологов, изгоняемых с работы, сам вскоре был уволен. В ноябре 1951 года семью настигла еще одна трагедия – во время очередного приступа бронхиальной астмы скончалась мать Марка Яковлевича.

 

Все студенческие годы Марка Азбеля прошли под знаком постоянной клеветы на еврейское население. Сначала евреев обвиняли в «безродном космополитизме» и враждебности к патриотическим чувствам советских граждан, затем – в заговоре против высших должностных и партийных лиц Советского Союза.

 

В январе 1953 года, сев на трамвай, который шел в направлении физико-математического факультета, студент Азбель стал свидетелем страшной картины. Весь вагон изрыгал проклятия в адрес «подлых убийц», которые готовились уничтожить советский строй. Уже на выходе из вагона Марк услышал раздраженный голос, сетующий на то, что Гитлер не смог до конца решить еврейский вопрос. «Ну ничего, настало время уже нам завершить начатое», – резюмировал незнакомец. Придя на факультет, студент сразу же увидел на стенде то, что послужило поводом для этой истерии: в центральной газете «Правда» анонимный автор опубликовал статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей».

 

Со смертью Сталина антисемитская волна спала, но «инвалиды пятого пункта» по-прежнему сталкивались с проблемами в трудоустройстве, хоть и не такими явными, как в предыдущие годы. Иногда это, правда, неожиданно давало и положительный результат. После окончания университета Марка Азбеля распределили на Уралмашзавод в Свердловске. О продолжении научной работы можно было забыть. Но бдительное руководство завода еврея видеть у себя не пожелало. Точно так же отказалось от Азбеля и какое-то маленькое предприятие на Камчатке. В итоге, одному из немногих, ему пожаловали свободный диплом – право на трудоустройство по собственному выбору.

 

Пришлось выпускнику ехать из Свердловска домой и найти себе почасовую работу в нескольких местах: в вечерней школе, женской школе и Харьковском пединституте. Система народного образования Азбеля крайне возмущала: трясущиеся за работу педагоги, измывающиеся над ними директора и чиновники отделов образования. Свободолюбивый характер не позволял Марку Яковлевичу молчать, когда штатные педагоги боялись сказать хоть слово. Являясь на педсоветы, молодой специалист давал отпор на любой крик директора. Итог тому – принудительное увольнение с одного из мест работы.

 

В научной карьере дела шли куда лучше. Совместно со своим другом и коллегой Эмануилом Канером, 23-летний Азбель предсказал циклотронный резонанс в металлах и разработал его теорию. В 1955 году под руководством Ильи Лифшица молодой физик защитил кандидатскую диссертацию по теме «К кинетической теории проводимости металлов» и начал работать в Харьковском физико-техническом институте. На защите Ландау произнес: «У диссертанта есть только один недостаток, но от него он избавится без нашей помощи. Это – молодость».

 

В начале 1960-х годов Марк Азбель получил предложение переехать в Москву – центр советской науки. Попав в 1964 году на работу в МГУ и Институт физических проблем АН СССР, ученый находил время и на семинары в Институте теоретической физики в подмосковной Черноголовке.

 

Еще раньше его приглашал к себе на работу в Москву сам Курчатов, но, узнав, что ему придется заниматься секретными исследованиями, Марк Яковлевич культурно отказался. Не желал он помогать советской власти делать оружие. Позже ученый называл этот отказ одним из своих наиболее умных поступков за всю сознательную жизнь.

 

На защите докторской (тема диссертации – «Теория высокочастотной проводимости металлов в постоянном магнитном поле»), которая состоялась в 1958 году, присутствовал весь цвет советской науки. Диссертационный совет во главе с Петром Капицей проголосовал за присвоение Азбелю очередной степени. 

 

Незадолго до этого знаменательного события Азбель познакомился с Найей Штейнман, учительницей немецкого языка одного из московских техникумов. Через две недели после знакомства молодые сыграли свадьбу – параллельно отпраздновав и взятие Марком Яковлевичем новых научных высот.

 

В начале 1960-х годов Азбель предсказал резкое изменение поведения электронов в металлах при исчезающе малом изменении магнитного поля, открыл (совместно с Эмануилом Канером и Всеволодом Гантмахером) аномальное проникновение в металл высокочастотного электромагнитного поля. В работах по сверхпроводимости он предсказал существование квантовых осцилляции и резонансов. Прошло тринадцать лет, прежде чем американец Хофштадтер сделал следующий шаг и показал, что в этом случае спектр имеет фрактальную структуру, известную каккоторую называют «бабочка бабочкой Хофштадтера». Сама проблема сингулярного спектра известна сейчас в физической литературе как проблема Азбеля-Хофштадтера.

 

Активно работая над своими исследованиями, молодой ученый читал лекции на московских семинарах по квантовой физике, публиковался в «Журнале экспериментальной и теоретической физики» и других изданиях, в том числе зарубежных. 

 

Безупречная научная карьера Азбеля была поставлена на паузу в 1965 году процессом против писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Увлекавшийся литературой физик дружил с фигурантом дела Даниэлем и был вызван на допрос. Ближе к концу следствия Азбелю с Даниэлем организовали очную ставку. Физик держался перед чекистами достойно и категорически отрицал свое знакомство с подпольной литературной деятельностью своего друга.

 

Тем не менее участие Азбеля в деле Даниэля-Синявского всплыло во время подготовки к вручению Ленинской премии, которая, как было уверено всё научное сообщество, должна была быть ему присуждена. В самый последний момент президент Академии наук Мстислав Келдыш получил соответствующий донос – прямо перед пленумом Ленинского комитета – и премию решили физику не давать. Но совсем закрыть глаза на его выдающиеся работы не получилось: в 1966 и 1968 годах пришлось выдать две премии рангом пониже – Ломоносовские.

 

Оттепель конца пятидесятых, как и ожидалось, оказалась временным явлением. Марк Яковлевич, довольный, что после школы ушел в физику, а не в гуманитарные науки, к которым также имел немалые склонности, чувствовал, что физика в СССР – область относительной свободы, куда особенно не лезут ничего не смыслящие в ней партийцы.

 

В 1967 году Азбель женился во второй раз – на Лидии Варшавской, дочери видного советского химика, настоящего коммуниста. Ее отец был одним из организаторов разработки метода получения и освоения промышленного выпуска зарина. Впервые услышав от супруга крамольные мысли о советском строе и реалиях, Лидия Семеновна еще больше удивилась, когда ее муж в мае того же года начал буквально жить у радиоприемника. В то время, когда центральные газеты клеймили позором «сионистских агрессоров» и смаковали вероятное уничтожение Израиля, многие советские евреи слушали «Коль Исраэль» и другие западные голоса. 

 

Когда известие о победе евреев в Шестидневной войне достигло СССР, они пережили самую настоящую внутреннюю трансформацию. Впервые за столетия местные евреи гордились тем, что они евреи, что они принадлежат к народу, умеющему героически сражаться за свою страну.

 

Впервые в жизни профессору Азбелю пришло в голову, что его работа в Советском Союзе подходит к концу. Это произошло в самом начале 1970-х годов. Незадолго до этого «Голос Израиля» начал передавать невероятные сообщения: некоторые евреи публично заявляли, что хотят уехать из Советского Союза на свою историческую родину, в Израиль. В СССР подобные заявления расценивались как предательство.

2_Azbel_www.jpg

Когда 15 декабря 1970 года в Ленинграде начался судебный процесс над группой евреев, пытавшихся угнать самолет и улететь через Швецию в Израиль, еврейское население стало политизироваться еще быстрее. У здания Ленинградского городского суда почти каждый день шли аресты собравшихся в поддержку подсудимых. Нашумевший процесс показал реальный уровень отчаяния активистов еврейского движения. За отсутствием каких-либо легальных способов осуществления своего права на свободу репатриации им оставалось только идти на нарушение закона. Породило «Ленинградское дело» и доселе невиданную волну заявлений людей, открыто потребовавших отпустить их на Родину.

 

Марк Яковлевич Азбель не смог остаться в стороне. Решение было принято – он присоединится к своим братьям и сестрам и станет ученым, работающим на благо еврейского государства. Азбеля не удержало и рождение второго ребенка – дочери Юлии. Семейных хлопот прибавилось, но жгучее желание вырваться из советского концлагеря в Израиль стало новой целью. В декабре 1972 года Марк Яковлевич подал заявление на выезд в Израиль. Ему сразу же пришлось уволиться с работы под давлением своего начальника – академика Халатникова. Через две недели также подала на выезд его первая жена и сын от первого брака – Вадим. 

 

Приехав сразу же после подачи заявления в Харьков, ученый подивился произошедшим с его знакомыми метаморфозам. Завидев Азбеля на улице, те отводили взгляд и начинали идти в совершенно другом направлении. «Ты просто себе не представляешь, что тут происходило после твоего последнего приезда, – объяснил Азбелю один из его друзей. – Некоторых из нас вызвали в Большой дом и спрашивали о тебе. Нас предупредили, что ты опасный сионист, агент израильской разведки». Друзья также поделились с Марком Яковлевичем подозрением, что его сосед, инженер-химик, сказал в КГБ, что ученый всю жизнь был сионистом и, несомненно, шпионил в интересах евреев и Америки.

 

Ожидая ответа от советских органов, Азбель решил присоединиться к инициативе своего давнего друга – Александра Воронеля, который подал свое заявление на выезд за несколько месяцев до Азбеля. Для поддержания научного тонуса «отказников» Воронель решил инициировать специальный семинар, на котором должны были слушаться доклады и обсуждаться свежие научные идеи.

 

Сначала на этих собраниях присутствовали всего несколько человек: Марк Азбель и Александр Воронель, Виктор и Ирина Браиловские, доктора Дан Рогинский и Виктор Мандельцвейг, профессора Моше Гитерман и Вениамин Файн, доктор Евгений Левич, профессора Александр Лернер и Вениамин Левич. Со временем семинар начали регулярно посещать более двадцати ученых. На Западе были созданы рабочие органы семинара: «Международный секретариат» и «Международный совет поручителей и рекомендателей», а в Москве – «Советский оргкомитет по поручительству Тель-Авивского университета», в который, помимо Марка Азбеля, вошли еще 17 советских ученых, которым было отказано в репатриации в Израиль.

 

Другим значительным проектом, над которым работал Марк Яковлевич, был самиздатовский журнал «Евреи в СССР», ставший первым изданием такого рода, появившемся в Советском Союзе с 1920-х годов.

 

Азбель много работал над «Евреями в СССР», был одним из руководителей научного семинара, но большую часть его времени занимали консультации для людей, которые надеялись подать заявление на получение выездной визы. В те дни большинство советских граждан понятия не имело, как это сделать: что потребует от них визовый отдел или, что важнее всего, как им выжить в промежутке до получения разрешения, когда, по всей вероятности, их вышвырнут с работы. Все они жаждали совета, особенно от того, чье имя было известно и чье мнение все уважали.

 

Почти каждый, кто приходил к Азбелю, был совершенно незнакомым ему человеком. Люди были очень разные и не всегда приятные. У одних были вопросы, связанные с их будущими финансовыми перспективами в Израиле, некоторые просто хотели сбежать от жены и детей. Какими бы причудливыми ни были людские планы, ученый-отказник вынужден был сохранять невозмутимость и в который раз объяснять потенциальным репатриантам все тонкости советского законодательства в плане выезда за границу.

 

Помогая репатриантам, Марк Яковлевич постоянно был на связи с Израилем. Известный русский прозаик, поэт и драматург Владимир Войнович вспоминал, как Марк Азбель рисковал, передавая по его телефону сведения о готовящихся уехать в Израиль советских евреях. Придя в гости к писателю вместе с Виктором Браиловским и другими отказниками, он по несколько часов надиктовывал в трубку примерно следующее: «Он купил 4 лампочки по 23 ватта» (то есть человек уезжал 23 апреля). В конце концов органы не выдержали и отключили Войновичу телефон. Но писатель не был в обиде на Азбеля – тот организовал большое дело!

 

Еще одним направлением деятельности было оказание материальной помощи отказникам, лишенным законных средств к существованию. Получая из-за границы валютные переводы или реализовывая дефицитные в Союзе американские джинсы, фотоаппараты или японские магнитофоны, полученные из-за границы, активисты могли как-то обеспечивать жизнь людей, находившихся в отказе, распределяя деньги среди нуждающихся. Самым желанным товаром были детские витамины в форме героев мультфильмов, которые, под видом конфет, можно было присылать сидевшим в тюрьмах узникам Сиона. В тюрьмах по-прежнему кормили впроголодь, посылки принимали редко, а авитаминоз среди заключенных был нормой.

 

Тот вид деятельности, в который Азбель был вовлечен, не мог продолжаться долго, не привлекая внимания милиции и КГБ. В течение многих лет люди в погонах появлялись у Азбелей так часто и в такое непредсказуемое время дня и ночи, что их маленькая дочь Юлия спрашивала: «Почему здесь всё время милиция?» Знание того, что все разговоры дома прослушиваются и большую часть времени он находится под пристальным наблюдением, стало для Марка Яковлевича привычным атрибутом жизни. 

 

В апреле 1973 года бывшую жену Азбеля и его сына выпустили в Израиль. На горизонте замаячил огонек надежды, что вопрос с репатриацией рано или поздно будет решен. Однако вскоре после отъезда Найи Штейнман и Вадима, Марк Яковлевич получил по почте уведомление, которое могло означать лишь одно – отказ на выезд в Израиль. В ОВИРе опасения подтвердились. На вопрос о причине отказа чиновница сухо ответила: «Государство считает нежелательным, чтобы вы покидали страну».

 

Первое, что Азбель сделал после отказа, – написал письмо в один из лучших и старейших британских научных журналов – Nature – с обращением к ученым всего мира, призывая их поддержать евреев-ученых СССР в их борьбе. “Nature” и несколько других профессиональных журналов, в том числе “Physics Today” и “Chemical and Engineering News”, отозвались и стали бесценными союзниками советских отказников. Еврейские ученые решили дать Кремлю бой, заявив во всеуслышание, что они готовы бороться за свои права и свободы.

 

Действовали дерзко. Передав через уехавшего 10 декабря 1973 года в Израиль товарища пресс-релиз для мировых СМИ о начале протестной голодовки, Марк Азбель со своими товарищами провели эффектную акцию в одной из московских квартир. Не проходило и десяти минут, как им поступал новый звонок от западных журналистов. На двенадцатый день голодовки власти пошли в психологическую атаку: матери одного из голодавших, математика Анатолия Либгобера, позвонили и сообщили: если он прекратит голодать, его выпустят из страны. На предложение генерала КГБ Либгобер ответил отказом, хотя голодавшие заранее решили – если кто-то из них получит визу, он немедленно покинет Советский Союз. Несмотря на отказ бросать товарищей, еще до окончания голодовки Анатолий Либгобер перестал быть гражданином Советского Союза. Советские сатрапы решили безотлагательно выслать его из страны на все четыре стороны. Освобождение Анатолия Либгобера было не единственным результатом акции: после ее проведения еще несколько ученых получили визы. Это был прорыв: за год, предшествовавший голодовке, не выпустили ни одного ученого. Ученые-отказники чувствовали, что выполнили свою задачу, а результат оказался даже более внушительным, чем они ожидали.

 

После того, как Азбеля выгнали из Института теоретической физики за подачу заявления на выезд в Израиль, работать ему нигде не давали. Но зато на помощь поспешили израильтяне. Один из телефонных звонков, поступивших Азбелю из-за границы, был от президента Тель-Авивского университета – профессора Юваля Неэмана, одного из самых выдающихся мировых умов. Узнав про проблемы ученого от одного из американских светил, он предложил Азбелю должность профессора в Тель-Авивском университете. Советский физик посчитал это предложение большой честью и немедленно его принял. И с 1 января 1973 года он, гражданин СССР, числился в штате одного из лучших израильских вузов. Свои лекции Марк Яковлевич читал израильским студентам по телефону. В 1975 году Азбель точно таким же заочным образом был избран адъюнкт-профессором Пенсильванского университета.

 

Потихоньку власти продолжали выпускать людей: уехал Дан Рогинский, за ним настала очередь Моше Гитермана. Но после Войны Судного дня выдачу виз снова приостановили.

 

Вопрос  сионистского движения решался на самом высоком уровне. Когда в марте 1975 года шел судебный процесс против узников Сиона Бориса Цитленка и Марка Нашпица, чекистам ужасно не понравилось, что Марк Азбель вместе со своими товарищами подготовили обращения к американским профсоюзам, еврейским общинам и народу Израиля. В этих обращениях говорилось, что судилище представляло собой попытку советских властей сломить стремление еврейского народа к свободе.

 

27 декабря 1975 года Андропов докладывал, что за три дня до этого «группа еврейских экстремистов» предприняла попытку осуществить у здания Государственной библиотеки СССР имени Ленина в Москве «провокационную антиобщественную акцию» – демонстрацию протеста в связи с годовщиной суда по Ленинградскому самолетному делу. Благодаря принятым Комитетом госбезопасности мерам Марк Азбель и еще 13 наиболее активных отказников к месту проведения демонстрации допущены не были.

 

16 февраля 1976 года Марк Яковлевич был одним из шести представителей советских отказников, встречавшихся в приемной ЦК КПСС с начальником Отдела административных органов при ЦК КПСС Альбертом Ивановым и начальником Всесоюзного ОВИРа Владимиром Обидиным.

 

Советские бюрократы, нагло заявившие, что абсолютное большинство евреев, пожелавших уехать – 98,4% – уехали, не дали ни одного конкретного ответа. На это Марк Яковлевич вынужден был прямо на встрече заявить: «С сожалением хочу отметить, что компетентных ответов на все вопросы мы не получили... Однако мы понимаем, что такие занятые люди, как вы, не станут терять два часа своего времени, беседуя с нами и не собираясь сообщить ничего нового. Хотите ли вы, чтобы мы передали что-нибудь тем 70 евреям, которые ждут нас внизу у входа в приемную ЦК?» Собравшимся передали, что их дела будут взяты на контроль и пересмотрены. Однако результат был ожидаемым: люди получили очередной отказ.

 

После отъезда Александра Воронеля в 1974 году в Израиль Азбель стал председателем научного семинара, который отныне начал проводиться у него на квартире и носить международный характер. В семинаре участвовали не только местные отказники, но и выдающиеся ученые всего мира, включая многих лауреатов Нобелевской премии. Вся эта деятельность сопровождалась постоянными вызовами Марка Яковлевича в милицию, КГБ, а также отправкой младшему лейтенанту запаса Азбелю повесток на военные сборы. Невзирая на это давление, Марк Яковлевич находил время для научных изысканий. Во второй половине 1970-х он также принялся за новую для себя сферу – физическое изучение молекул ДНК.

 

В 1977 году власти окончательно пошли в разнос. 5 марта 1977 года в «Известиях» вышла статья некоего отказника Сани Липавского, где он сообщал, что отозвал свое заявление о выездной визе. В статье под громким названием «Открытое письмо гражданина СССР кандидата медицинских наук С. Л. Липавского» автор утверждал, что был информатором ЦРУ, а также перечислял других, кто был также «связан с ЦРУ», и с кем он «поддерживал контакт». Некоторые упомянутые им «шпионы» и их сообщники уже успели уехать в Израиль, но многие всё еще находились в СССР. Среди них был и профессор Марк Азбель. Критика, больше напоминавшая угрозу, звучала весьма адресно: «Ими руководили желание “подогреть” эмиграцию из СССР и стремление подорвать устои советской власти. В связи с этим выдвигались различные идеи по проведению в Москве незаконных, по существу, провокационных мероприятий в виде созыва “международной конференции физиков”, “международной конференции по еврейской культуре”, на которые рассылались приглашения видным зарубежным ученым».

 

Никто из отказников не ожидал такого зверского возрождения сталинского духа. Марк Яковлевич сразу же вспомнил о «заговоре врачей» и возможных последствиях этой публикации. Вскоре после появления этой статьи повсюду – в различных учреждениях, на рабочих местах, даже в многоквартирных домах, – начали проводиться закрытые партийные собрания. Они были созваны для осуждения советских сионистов. Один из друзей Азбеля, Вениамин Богомольный, был избит бандой хулиганов на одной из московских улиц. Когда милиционер попытался вмешаться, нападавшие просто предъявили ему удостоверения КГБ и возобновили избиение Богомольного. Затем последовал арест старого соратника Азбеля – Анатолия Щаранского. 

 

Атмосфера напряжения и ужаса сгущалась с каждой минутой. Марк Яковлевич очень боялся попасть в тюрьму, оставив свою рукопись по проблемам физических методов в изучении молекул ДНК незаконченной. А еще профессор хотел завершить работу над текущим номером журнала «Евреи в СССР», запланировав для этого короткую поездку в Ленинград.

 

Но после визита в Ленинград давление кагэбэшников усилилось. От Азбеля требовали прекратить проведение семинара ученых и дать обличающие показания по делу Щаранского. Но как ни старались органы, сломить отважного ученого у них не получилось. 

 

Вскоре после серии разговоров в КГБ Марк Яковлевич получил по почте открытку из ОВИРа и приготовился к очередному отказу. Однако на открытке почему-то было написано, чтобы Азбель срочно позвонил по указанному телефону. В назначенное время из стоящего у дома телефона-автомата ученый набрал номер сотрудницы ОВИРа, которая сразу же заявила: «Итак, ваша проблема решена». Азбель не понял, куда чиновница клонит: «Что вы имеете в виду?» Ответ был ошеломляющим: «Вам разрешено покинуть Советский Союз». Советская власть решила избавиться от одного из самых деятельных активистов.

 

Последние дни в СССР профессор Азбель едва запомнил – всё происходило будто в тумане. Вылет был, наоборот, более чем запоминающимся. Отказников до последнего не выпускали паспортный контроль и «люди в штатском», из-за которых даже пришлось задержать вылет самолета – якобы в связи с плохими погодными условиями. Складывалось впечатление, что власти до последнего не решались отпустить Азбеля с семьей на волю.

 

Приехав летом 1977 года в Израиль, Марк Азбель сразу же приступил к преподавательской работе в Тель-Авивском университете. Через два месяца после приезда в страну он отправился в свою первую научную командировку в США.

 

Крупный специалист по электродинамике металлов, в Израиле он начал успешно заниматься совсем другим направлением – физикой неупорядоченных систем. Проявлял он интерес также и к теоретической биологии. В частности, разрабатывал феноменологическую теорию эволюции смертности, занимался статистическим анализом структуры и физических свойств ДНК. Количество статей, опубликованных Азбелем в 1977–1991 годах, превышает сотню – потрясающий научный результат!

 

Долгие годы, выходя из подъезда своего многоквартирного дома в Рамат ха-Шароне, он вздрагивал, когда проезжающая машина замедляла ход и останавливалась рядом с ним. Профессору на мгновение казалось, что он всё еще в Советском Союзе, а из машины сейчас начнут выпрыгивать люди в серых костюмах.

 

Продолжая заниматься научными изысканиями, Марк Яковлевич постоянно был вовлечен в общественную работу, а с приездом Большой алии из СССР – старался помогать новым репатриантам. Правда, не все оценивали эту помощь по достоинству. У Азбеля был непростой характер, часто случались конфликты. Особенно невзлюбили его некоторые ученые-репатрианты: физик искренне считал, что тот, кто действительно чего-то стоит, без труда находит работу. Критерии оценки научного потенциала репатриантов, выставленные Азбелем, были жесткими. Но гениальный физик был очень требователен и к себе, не только к другим.

 

Марка Яковлевича не стало 31 марта 2020 года. Выдающемуся ученому неоднократно предлагали уехать в Америку – центр мировой науки. На это у категоричного Азбеля был четкий ответ: «Я – сионист». Гордый сын Эрец-Исраэль не мыслил себя вне своего народа.

2244_top_main_1207.jpg