Э

 
1_Edelberg_www.jpg

Ланя Эдельберг

1912 - ?

В частном секторе древнего Каменец-Подольского жила-была одинокая швея. Все знали ее как Анну Сергеевну, но на самом деле звали героиню нашей истории Ланя Самойловна Эдельберг. 21 февраля 1953 года Ланя Эдельберг была задержана Каменец-Подольским городским отделом МГБ. 

 

Капитан госбезопасности Матюшин полагал, что Эдельберг была «подозрительной личностью», и поэтому задержал женщину до выяснения. Эта необычная формулировка дополнялась не менее странным постановлением на обыск жилья задержанной. Чекисты явились в дом по улице Выдровка № 22-а, где снимала квартиру Эдельберг, вместе с представителями Каменец-Подольского финотдела. Пришли, как тогда говорили, к цеховщице: собирались искать не политическую крамолу, а деньги и вещдоки, свидетельствующие о совершении экономических преступлений. Женщина нигде официально не работала, занималась продажей мужских фуражек собственного производства. 

 

Рядовой рейд, казалось бы, ничего особенного – против нарушительницы экономического законодательства. Однако чекистам нужен был лишь повод, чтобы устроить так называемый «зашифрованный» обыск. Вскоре среди документов задержанной были найдены компрометирующие ее записи и дневники. В одном из найденных документов так и было написано: «Я – первый враг этому правительству!» 

 

Эдельберг была тут же взята под стражу. Ей инкриминировали статью 54-10 ч. II УК УССР – антисоветская пропаганда и агитация. Арестованную обвинили в том, что она систематически проводит националистическую агитацию, оскорбляет руководителей партии и советского правительства, которые, по мнению Эдельберг, организовали гонения на евреев.

 

Арест такой ярой антисоветчицы не был неожиданным. За Ланей Эдельберг наблюдали с 1951 года. Женщина думала, что перлюстрация писем после войны уже закончилась, поэтому, не таясь, написала 28 февраля 1951 года сестре в Одессу об антисемитизме советского руководства. Письмо служба почтового контроля МГБ перехватила. Карательный механизм заработал: с 19 апреля 1951 года на Эдельберг было заведено агентурное дело. За Ланей – объектом «Беглянка» – начали шпионить секретные сотрудники.

 

В ходе последовавших после ареста допросов чекисты выяснили, что родом Ланя Эдельберг была из местечка Старая Синява, где родилась 12 октября 1912 года в еврейской семье Шамила Эдельберга и Фейги Курц. Шамил Эдельберг был бедняком – изготавливал бочки, а его жена смотрела за многочисленными детьми и домом. 

 

В 1942 году сестры Лани, Циля и Марьям, пали от рук нацистских палачей. Про мать Эдельберг никаких точных сведений не сохранилось: лишь дата смерти, все тот же 1942 год. В живых осталась сестра Соня, или Сима-Этя, которой в 1951 году было отправлено то злосчастное письмо. Еще одна сестра, Дора, жила в Проскурове, а брат Аврум, который пошел по стопам отца в бондари, – в Старой Синяве. 

 

С 1918 года в США проживал брат Эдельберг, Берко. Он бежал туда в разгар Гражданской войны с группой товарищей, спасаясь от погромщиков, убивавших еврейскую молодежь. Жил в Америке и еще один брат, Яша, но его Ланя совершенно не помнила. Он давно обосновался там, задолго до Первой мировой войны.

 

До 1928 года женщина жила с родителями, но затем уехала учиться на швею в Проскуровскую кустарно-промышленную школу. Хорошо поднаторев на пошиве брюк, спустя два года Ланя переехала к своим сестрам в Одессу. В большом городе она быстро нашла работу по специальности, на швейной фабрике имени Воровского. 

 

Девушка, как и ее сверстники из небогатых семей, искренне верила, что Октябрь принес им освобождение. Жили бедно, но уже не было ненавистной черты оседлости, еврейская молодежь массово шла в институты и уезжала в крупные города. Ланя Эдельберг вступила в 1929 году в комсомол и со всей энергией стала заниматься культработой. Девушку, вскоре начавшую работать в райкоме комсомола, заметили. В 1932 году ей доверили особо важный участок: мобилизовали в причерноморское село Дальник на должность комсомольского культорганизатора Первой одесской машинно-тракторной станции.  

 

После работы на селе девушка решила продолжить образование. Она поступила на рабочий факультет, а в 1935 году – на первый курс в Одесский индустриальный институт.

 

Во время учебы в институте Ланя познакомилась с парнем из украинского села – Степаном Кивгило – с которым в 1937 году расписалась. Учебу она бросила. Мать коммунистических взглядов дочери не разделяла, а принимать в семье нееврея отказалась наотрез. Не в восторге от зятя были и сестры Лани.

 

Молодожены решили уехать из Одессы и попытать счастья в Ленинграде. Степан пробовал поступать там в Артиллерийскую академию имени Дзержинского, но экзамены провалил. Пара вынуждена была срочно искать работу. В Ленинграде жить было дорого и, найдя должность мелиоратора, Степан перевез молодую жену на станцию Батецкую под Новгородом. Идиллия длилась недолго. В 1939 году Степана Кивгило мобилизовали и отправили воевать против белофиннов. Весь Союз читал в газетах и слушал по радио победные реляции, но, вопреки официальной информации о минимальных потерях, люди массово стали получать похоронки. Зимой 1939 года Ланя Самойловна получила страшное известие о гибели на советско-финском фронте своего супруга.

 

В отчаянии молодая вдова уехала назад в Одессу, где снова устроилась на фабрику швеей. Про возвращение Лани в Украину знала только ее сестра Циля. Так и прожила женщина пару лет, скрываясь от родственников. За несколько месяцев до начала войны Эдельберг уехала в Херсон. Там жила ее хорошая подруга. С началом Великой Отечественной войны, в конце июня 1941 года, подруги решили уходить от наступавших румынских войск. С трудом они добрались до Мариуполя, но потеряли друг друга в толпе. Больше они никогда не виделись. Сама Ланя чудом выбралась из города и попала в эвакуацию в Нижний Тагил. В военные годы она работала там заведующей на складе электрооборудования, а с апреля 1943 года – птичницей на станции Атяшевань в Мордовии. 

 

В 1944 году Ланя Самойловна решила вернуться в Украину. Из Мордовии она приехала в Калядинецкий сельсовет Сумской области, незадолго до этого освобожденный от немецко-фашистских захватчиков. Там женщина снова вернулась на швейное производство. В 1946 году Ланя Самойловна приехала к сестре Доре в Проскуров, работала там на малярийной станции. Может быть, там бы и оставалась, если бы не семейная ссора. Уволившись с малярийной станции и купив билет на поезд, Ланя Самойловна уехала в Каменец-Подольский.

 

В Каменец-Подольском ее ждал «заколдованный круг». Для проживания в городе нужна была прописка, но давали ее при наличии рабочего места. С работой в городе были проблемы: в местной швейной мастерской требовали выполнять завышенную норму, а платили очень мало. Жить на эти деньги, оплачивая квартиру, было невозможно. Эдельберг на прописку махнула рукой и, на свой страх и риск, решила зарабатывать пошивом мужских головных уборов и женских платьев. Шила и продавала нелегально, ведь без прописки отдел финансов горисполкома не давал необходимый для этой деятельности патент. Получается, не занималась «общественно-полезным трудом» и напрямую нарушала советское законодательство. Так вдова и жила, без прописки и официальной работы, до своего ареста.

 

На допросе 25 февраля 1953 года Ланя Эдельберг признала, что с 1949 года встала на путь «антисоветских убеждений». Это произошло, по ее словам, после изучения целой серии утверждений советской печати о каком-то мифическом космополитизме еврейской интеллигенции. Происходящее настолько возмутило женщину, что она стала на бумаге излагать свое недовольство. И не просто излагать, а скрупулезно фиксировать все факты антиеврейских выступлений, которые являлись прямым следствием государственной антисемитской истерии. Единый документ, фиксировавший конкретные примеры дискриминации еврейского населения, Ланя Самойловна собиралась послать кому-нибудь из советских писателей. 

 

Отдав многие годы жизни комсомолу, выйдя замуж за украинца, Ланя Эдельберг, конечно, никакой националисткой не являлась. Просто она, как человек умный и порядочный, имела глаза и уши и понимала, что еврейское население Украины ждет большая трагедия. 

 

«Вчера несколько украинских мальчиков били одного еврейского мальчика и кричали: “Це за те, що ти ж-д”. – писала в конфискованном дневнике Эдельберг, – ...Крики “ж-д” неслись на всю площадь (при этом стояли два учителя и перешептывались, но детям ничего не говорили). Дети, видя их улыбки, поняли это как поощрение и... еще больше набросились на мальчика». В своих записях Эдельберг не жалела слов для обличения советских властей и их политики: «Я со вчерашнего дня не могу успокоиться... Вы кричите об американской дискриминации негров... но чем же вы лучше? Вы точно так же воспитываете мародеров, хулиганов, расистов...»

 

Ланя Самойловна писала не только про то, что видела собственными глазами, но и собирала информацию у своих знакомых и родственников. Один из ее знакомых рассказал женщине, как получил бельмо на глазу. В январе 1942 года, на фронте, он долго стоял на посту. После робкого обращения к командиру с вопросом, куда подевалась смена, еврей сразу был обозван «ж-ской мордой» и, после шквала ругательств и антисемитских выкриков, был вынужден остаться на морозе до утра. Отойдя утром погреться к соседнему костру, солдат увидел перед собой того же командира, который сходу дал бойцу прямо в глаз. Солдат хотел что-то сказать в свое оправдание, но на него градом посыпались удары. И ругань на всех евреев.

 

Благодаря двум бойцам его же отделения, которые симпатизировали парню и прибежали к нему на выручку, командир оставил его в покое. Солдат даже не подумал обратиться в медсанбат, ибо знал – попробуй он это сделать, как его командир при первом удобном случае выстрелит ему в спину.

 

Другая история с фронта была еще более трагичной. «В 1944 году в грузовую машину попросились два бойца, земляки-евреи. Один из пассажиров начал рассказывать ехидные антисемитские анекдоты, перемешивая их с грязной клеветой на весь еврейский народ. Один из ехавших в кузове евреев начал возражать, а когда обстановка накалилась – получил в грудь очередь из автомата. Шофер остановил машину и, воспользовавшись замешательством, шепнул другому еврею, чтобы тот быстро бежал в лес, если не хочет также получить пулю». Бандита никто не приструнил, и никто никому об инциденте не сообщил.

 

Ланя Самойловна, потерявшая своего мужа на войне, горько переживала клевету о том, что евреи сдавались в плен, поголовно были трусами и изменниками. Когда в 1941 году русские и украинские солдаты попадали в окружение, многие из них с радостью бросали оружие, добирались до родных деревень и еще умудрялись играть там свадьбы. Некоторые из них и вовсе шли воевать за немцев. Евреи, понятное дело, такого себе позволить не могли, но все равно были виноваты в чужих грехах.

2_Edelberg_www.jpg

В 1947 году в Проскурове даже распространился слух про банду евреев, которая убивала христиан. Во всех окрестных деревнях только об этом и говорили. Был даже точно назван день суда над «пойманными» евреями. Селяне съехались в назначенную дату в город – смотреть, как  будут вешать преступников – и успокоились только тогда, когда по радио выступил председатель облисполкома, объяснивший, что слухи были обычной легендой. Подобная ситуация повторялась после войны в области неоднократно. Потом в автобусах кумушки рассказывали истории одну невероятнее другой: про то, как батюшка местного храма купил у еврея вино для причастия, а оно оказалось отравленным; про евреев-убийц – и все в таком же духе.

 

В документе, который готовила Эдельберг, – десятки подобных случаев. Есть там и информация об ограничении количества еврейских студентов на юридических факультетах, много написано про «битву с космополитами» и «раскрытие» сионистских организаций в Украине.

 

Письмо заканчивается обращением: «Я вам рассказала несколько фактов о преступлениях, маленькую долю из которых здесь все знают, а сколько преступлений я не знаю, а между тем они совершаются». В ходе допросов Эдельберг назвала имена писателей, которым думала послать свое письмо: латышу Вилису Лацису или интеллигенту Василию Ажаеву, бывшему узнику сталинских лагерей. Но у органов была другая информация: письмо предназначалось писателю Владимиру Беляеву, автору известной трилогии «Старая крепость», который после войны находился в активной разработке Львовского управления МГБ. Яснова, основной агент по делу Лани Эдельберг, докладывала, что швея на Беляева очень рассчитывала: «Если он благородный человек, то пусть поднимет свой голос в защиту евреев, как это сделал в свое время Золя в связи с делом Дрейфуса». Про роль Золя в деле французского капитана Дрейфуса, несправедливо осужденного военным судом, писал в сентябрьском выпуске 1952 года журнал «Огонек». За месяц до этого были расстреляны 13 из 15 обвиняемых по уголовному делу Еврейского антифашистского комитета. 

 

Капитану государственной безопасности Матюшину одной арестованной женщины было мало. Он лез из кожи вон, чтобы сколотить масштабный заговор еврейских националистов в Каменец-Подольском. Сначала его заинтересовала личность знакомого женщины, Александра Кистельбаума, портного Каменец-Подольской пограничной школы усовершенствования офицерского состава. C ним арестованная в январе 1953 года бурно обсуждала статью из газеты «Правда» о заговоре «врачей-вредителей». Ланя Самойловна настаивала, что сообщение советской прессы – провокация властей и начало нового крестового похода против евреев. 

 

Кистельбаума взяли в разработку вместе с приятелями арестованной из фуражечной артели имени Кагановича, Гиршем Дралюком и Михелем Гольдюком, у которых женщина покупала отрезы ткани для работы. Временами портниха делилась с ними своими взглядами на политику, зачитывала им отрывки из Шолом-Алейхема. 

 

Также под прицел органов попал мастер, занимавшийся в городе ремонтом примусов, Ицик Лехт. От Лехта женщина узнала про совершенно невероятный случай, произошедший в городе с одним из ответственных работников по фамилии Ферт. Он с женой сыграл еврейскую свадьбу, где гости лихо отплясывали еврейские танцы. За это молодой муж сразу же был исключен из партии, а его жена – уволена с работы. Остальные горожане открыто крестили детей и венчались – и хоть с гуся вода. От умной женщины не ускользнул резкий крен советской политики в сторону русского национализма. И это при том, что большевистский вождь Ленин писал: угнетение инородцев, как палка о двух концах, била не только меньшинства, но и сам русский народ. После войны везде пропагандировалась преимущественно великорусская культура и даже стали появляться православные духовные семинарии. Доходило до того, что авторов книг об узбекской прозе клеймили позором: не отразили в своей работе роль великой русской литературы. Это резко контрастировало с подчеркнуто интернациональной политикой коммунистов 1920-х годов. 

 

Через три недели после начала допросов женщина назвала еще одну свою приятельницу – Евгению Гинзбург. Евгения Моисеевна Гинзбург работала преподавателем Каменец-Подольского педагогического института и читала лекции в городской библиотеке. Ланя Эдельберг была весьма начитанным человеком. Став заядлой посетительницей городской библиотеки, она регулярно участвовала в различных окололитературных мероприятиях. 

 

Откликнувшись однажды на предложение библиотекарей, Ланя Самойловна записалась на участие в конференции читателей, где обсуждался роман Николая Островского «Как закалялась сталь».  Перед своим выступлением Ланя Самойловна пришла на консультацию к куратору мероприятия – Евгении Гинзбург. Так и познакомились. Узнав, что Эдельберг профессионально шьет, преподавательница стала заказывать ей платья для своей дочери и обсуждать с ней советскую политику.

 

Всех своих знакомых Эдельберг всячески пыталась выгораживать. Министру госбезопасности Украины Ивашутину проскуровские коллеги докладывали: «Эдельберг, не отрицая своей злобы против советского социалистического строя, пытается скрыть свои преступные связи и единомышленников, всю вину взять на себя». На вопрос следствия о том, что именно говорили по поводу ее антисоветских выпадов знакомые, Ланя Самойловна отвечала словно под копирку: «Со мной не соглашались, взглядов не разделяли». 

 

27 февраля 1953 года Эдельберг признала свою вину. Портниха призналась, что планировала поднять в защиту еврейского народа общественное мнение. На следствии она уточнила, какое правительство имела в виду в своих рукописях: «советское... к которому я полна ненависти». По мнению Эдельберг, региональная советская пресса специально дублировала ключевые антисемитские статьи газеты «Правда» и «Литературной газеты». Цель была ясна – разжигать среди населения советских республик антисемитские настроения. 

 

По словам чекистского руководства, во время допросов женщина вела себя вызывающе и открыто говорила, что думает о нарушении прав человека в Советском Союзе. 

 

12 марта 1953 года тональность ответов Эдельберг несколько меняется. Изнуренная ночными допросами, совершенно обессилевшая, женщина «призналась», что собиралась найти антисоветскую организацию или создать собственную, в которую планировала вовлечь учительницу Каменец-Подольской железнодорожной школы Анну Столярчук и свою знакомую преподавательницу-филолога Евгению Гинзбург. Однако при этом она продолжила отводить любые подозрения от подруг: «В борьбе против советской власти я была одинока». Капитан Матюшин и начальник отдела Каменец-Подольского УМГБ подполковник госбезопасности Хлопков добились своего. Позже Ланя Самойловна жаловалась в прокуратуру и в Верховный суд СССР, что проскуровские чекисты прямым текстом ей заявили: «Не подпишешь протокол о намерении создать организацию – переломаем все кости и превратим в мочалку!»

 

Ланя Самойловна отказалась назвать свое обвинение советского правительства клеветой. «Я записывала в блокноты и тетради факты, о которых мне рассказывали, и которые я наблюдала» – женщина даже в самом отчаянном положении отстаивала свою точку зрения. «Вы не признаете, что это явная клевета?» – не унимался Матюшин. «Какая же тут клевета, когда я сама была очевидцем, когда несколько украинских мальчиков били одного мальчика, по национальности еврея… В это же время в стороне стояли двое учителей и о чем-то беседовали».

 

В конце апреля 1953 года Эдельберг перевели из Проскурова во Внутреннюю тюрьму МГБ в Киеве. Ее делом начал заниматься старший следователь Следотдела 4 Управления МВД УССР капитан Сапожников. В начале июня 1953 года дело было передано в суд.

 

Заседание по делу Лани Эдельберг состоялось 12 июня 1953 года в Киевском областном суде. Женщина признала себя виновной лишь частично. Решительно отвергая обвинения в национализме, Ланя Самойловна заявила перед судом, что обвиняет советское правительство в разжигании антисемитизма. На последний вопрос прокурора ответила: «Я считаю, что в правительство, возможно, пробрались враги, и они разжигают антисемитизм». 

 

За смелость и правду Ланя Самойловна Эдельберг получила 10 лет лишения свободы с конфискацией имущества и последующим поражением в правах на 5 лет. В сентябре 1953 года женщина попала в Карагандинский исправительно-трудовой лагерь, где работала в растениеводстве. Когда в Советском Союзе пошла волна реабилитаций, дело Эдельберг также было пересмотрено. 8 июня 1956 года ее срок был снижен до 5 лет ИТЛ без ограничения прав и конфискации. В связи с тем, что по действовавшей тогда «бериевской амнистии» (Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии») всех осужденных на пять лет из тюрьмы освобождали, женщина была отпущена на волю.

 

В июле 1956 года Ланя Эдельберг из Караганды убыла на постоянное место жительства во Львов. С этого момента следы храброй защитницы еврейского народа теряются. 

 

Зато нам известно, как сложилась жизнь агента «Ясновой», роль которой в посадке Эдельберг была ключевой. Она не только пользовалась доверием со стороны Эдельберг, но и обладала обширными связями среди местного еврейского населения. Завербованная в июне 1952 года, Яснова сменила агента Музис, которая с органами была недостаточно искренней и скрывала от них высказывания Эдельберг. Яснова не только регулярно доносила на свою подопечную, но даже ездила в Одессу, где жила сестра Эдельберг Соня. Как будто невзначай напросившись к сестре Эдельберг в гости, Яснова запоминала, что говорилось в доме о советской власти. Характерно, что ничего не подозревавшая Соня, как и ее сестра, во время допросов свою подругу Яснову всячески защищала: «...Она (Яснова) моих взглядов не разделяла, а предложила прекратить [разговоры] и вежливо выпроводила из своей квартиры».

 

Под псевдонимом «Яснова» скрывалась кандидат филологических наук  Евгения Моисеевна Гинзбург, которая когда-то познакомилась с нашей героиней в библиотечном кружке. В 1989 году Евгения Гинзбург возглавила литературно-исторический лекторий возрожденной еврейской общины города Хмельницкого. 

 

Помимо появления еврейских организаций, первые годы независимой Украины были ознаменованы реабилитацией жертв сталинского режима. На Ланю Самойловну Эдельберг распространялось действие статьи 1 Закона Украинской ССР «О реабилитации жертв политических репрессий на Украине» от 17 апреля 1991 года. 

 

Дожила ли Ланя Эдельберг до этого момента, мы не знаем. Но знаем точно, что она была честным человеком, не запятнавшим своей совести. Ее дневник – это даже не гроздья гнева, это семена, которым не дано было взойти при жизни автора. Нам известны имена многих летописцев преступлений советского режима. Сегодня к ним прибавилось еще одно.

 
1_Engel_Haim_www.jpg

Хаим Энгель

1916 - 2003

Восстание в Собиборе – уникальное событие в истории Второй мировой войны, одно из очень немногих успешных восстаний в немецком лагере смерти. Хотя «успешность» эта, конечно, весьма относительна. Из 550 узников лагеря, дерзнувших оказать сопротивление гитлеровской карательной машине, к концу войны в живых осталось только 53. Некоторые исследователи дают еще меньшее число – 47 человек. Одним из выживших смельчаков, непосредственно участвовавших в ликвидации эсэсовцев, охранявших Собибор, был молодой польский еврей Хаим Энгель.

 

Хаим Энгель родился 10 января 1916 года в селе Брудзев (тогда это была территория Российской империи; сегодня – Польша, Турекский повят Великопольского воеводства) в семье Шмуэля и Фриды Энгелей. После Первой мировой войны экономическое положение местечка серьезно пошатнулось. К тому же Шмуэлю Энгелю, владельцу небольшого магазина тканей, местные поляки откровенно завидовали, называя за глаза «миллионером». Рано или поздно это могло закончиться плачевно. Когда Хаиму было пять лет, семья сочла за лучшее переехать в Лодзь.

 

В большом городе отец Хаима вынужден был поменять род занятий. Семья по-прежнему не голодала, но богатой ее назвать было сложно. Старший Энгель, к своему несчастью, бизнесменом не был. Учился в молодости на раввина, отлично знал Талмуд, но, как говорят, предпринимательской жилки не имел. Все коммерческие дела, за которые он брался, особого успеха не имели.

 

Детство Хаима Энгеля прошло в Лодзи. До 14 лет он ходил в еврейскую школу, а затем, как большинство его сверстников, начал работать, чтобы помочь родителям. Первая работа нашлась у родного дяди, владельца предприятия по производству чулочно-носочных изделий. Целый год Хаим был ему подручным, а затем, немного поднаторев, решил уйти в другое место.

 

Живя в еврейском районе, подросток никакой дискриминации не чувствовал, но сызмальства понимал, что в некоторые части города соваться не стоит. Хулиганы могли запросто избить «еврейчика». Атмосфера национальной розни подогревалась и на страницах польских газет, в особенности правого толка, где время от времени нарастал до неприличия резкий антисемитский вой.

 

Достигнув призывного возраста, Хаим ушел в армию. После смерти матери в 1936 году и повторной женитьбы отца, которую молодой человек принял в штыки, Энгель покидал родной дом без особых сожалений. 

 

В польской армии тогда служили восемнадцать месяцев. Демобилизоваться Хаим должен был 15 сентября 1939 года, но за две недели до долгожданного дня разразилась Вторая мировая война. 

 

Почти сразу после нападения немцев на Польшу полк Хаима вступил с агрессором в бой. Однако молодой солдат чувствовал неприятную раздвоенность: впереди – враг, сзади – если и не совсем враг, то явно и не друг. Опасаться приходилось не только гитлеровцев, но и «братьев по оружию», в особенности сержанта, который то и дело напоминал Энгелю о его происхождении. 

 

25 сентября 1939 года часть Энгеля была разбита. Большинство солдат и офицеров попало в плен. Первый же немец, подошедший к пленникам с оружием наперевес, спросил Хаима: «Ты еврей?» Отпираться было бесполезно. Энгель уже попрощался с жизнью, но немец, вопреки ожиданиям, на утвердительный ответ никак не отреагировал.

 

Военнопленных два дня держали на продуваемом всеми ветрами поле, а затем отправили в Германию на работы. Повинность состояла в уборке улиц небольшого городка возле Лейпцига. Кормежка, которую получали бывшие польские солдаты, была более чем скудная. Однако худшее, как оказалось, ждало впереди.

 

В марте 1940 года всех пленных евреев отделили от поляков и отправили назад в Польшу. Нацисты посчитали, что статус военнопленных слишком выгоден для евреев.

 

Вскоре Хаим оказался в Люблине, где встретил своего отца, мачеху и младшего брата Меира, которых депортировали из Лодзи на юго-восток страны. 

 

Родня оказалась практически без средств к существованию. Хаим обратился к знакомой украинской семье, жившей под Люблином. Тогда немцы еще разрешали евреям работать в местных частных хозяйствах. Украинцы согласились взять Хаима в помощники. Относились к новому работнику хорошо. За работу он получал от хозяев кров и еду, а еще кукурузу, которую продавал на рынке. Вырученные деньги помогали поддерживать отца и мачеху. Вскоре хозяин, довольный работником, согласился нанять и брата Хаима.

 

Но с каждым днем ситуация ухудшалась. Немецкие солдаты расстреливали евреев без суда и следствия, зачастую погибших хоронили прямо на месте убийства. Дорога в Люблин, по которой Хаим ходил, когда навещал отца, стала крайне опасной.

 

В октябре 1942 года Хаим, его брат и еще один еврей с фермы решили бежать к партизанам. Стало очевидно, что немцы не дают евреям работать в соседних хозяйствах не просто так, а готовят какую-то спецоперацию. Не дожидаясь момента, когда и их запрут в пределах Люблинского гетто, молодые люди ночью ушли в лес. В бегах оказалось выжить еще тяжелее, чем представляли себе ребята. Еды и теплых вещей не было, но деревень беглецы сторонились – заходить туда было опасно. Никаких следов советских, польских и вообще каких-либо партизан они не нашли.

 

Посоветовавшись, парни решили идти в местечко Избица, где, по слухам, еще были евреи. В ночь с 1 на 2 ноября 1942 года, пробравшись в Избицу, беглецы обнаружили дом, в котором нашли себе пристанище с десяток евреев. Но не успели путники отдохнуть с дороги, как улицу запрудили вооруженные гитлеровцы. Всем жителям гетто было приказано выйти. Из дома вышли не все, но немцы даже не потрудились обыскать жилище. Нацисты и их прислужники прекрасно знали, что в скором времени голод или страх выгонит людей наружу.

 

Так и произошло. Энгель и его товарищи по несчастью были вынуждены выйти из своего укрытия. Пленников немцы повезли на вокзал, куда вскоре подошел товарный состав. Вагоны для крупного рогатого скота вскоре были заполнены людьми под завязку. Ослабленные, голодные люди в холоде и духоте вагонов теряли сознание, несколько человек умерло в течение этого не слишком долгого пути. Некоторые теряли сознание и умирали прямо во время движения.

 

Утром поезд прибыл в лагерь смерти Собибор. Двери в вагонах резко распахнулись, и евреев начали выгружать, подгоняя дикими криками и частыми ударами плетью. Пленников построили в две шеренги. Вместе с братом Энгель оказался в первом ряду. Нацисты деловито осмотрели вновь прибывших и отобрали из вагона 18 человек. В их число попал и Хаим Энгель. Его брата и друга с фермы не выбрали.

 

Отбирали, как оказалось, в рабочее подразделение. «Счастливчикам», которых фрицы называли «арбайтсюден», суждено было обслуживать нужды Великой Германии. В тот же день их повели на работу – сортировать тюки с одеждой. Отобранные вещи необходимо было упаковывать в посылки. Одежда тщательно проверялась. Зашитые в ней ценности и деньги складывались в отдельные коробки. Эсэсовцы особенно тщательно следили, чтобы все звезды, нарукавные повязки и именные бирки с одежды были срезаны. Подготовленные «арбайтсюден» вещевые посылки через организацию «Зимняя помощь» направлялись в дар немецким семьям. Никто не должен был догадаться о происхождении вещей и аксессуаров.

 

Однажды во время работы Хаиму попался пиджак, показавшийся ему знакомым. В кармане лежали несколько фотографий: его брата Меира и всей семьи Энгель. Глядя на удивленное лицо Хаима, один из старожилов шепнул, что одежда принадлежала убитым утром людям. Хаим понял, что Меир Энгель и его друг мертвы. За несколько месяцев до этого в Собиборе были убиты отец и мачеха Хаима.

 

До приезда в Собибор пленники думали, что все рассказы про истребление немцами людей в лагерях не соответствовали действительности. Это звучало настолько неправдоподобно, что узники лагеря смерти до последнего не верили в происходящее. 

 

Лагерь был разделен: часть, где жили немцы; сектор рабочей группы, он же лагерь II; а также лагерь III, куда попадали люди, приговоренные к ликвидации. 

 

В прибывающем в лагерь транспорте всегда было много мертвых или потерявших сознание людей, которых вагонетками, похожими на те, которые использовали шахтеры, перевозили в лагерь III. Там их сбрасывали в одну кучу, которая прямиком шла на захоронение; если охранники обнаруживали в этой куче живых людей, то их отправляли в газовую камеру. 

 

Служащие в лагере смерти нацисты были в основном законченными садистами и психопатами. Чего стоил один только обершарфюрер СС, заместитель коменданта лагеря по хозяйственной части Густав Вагнер, которого заключенные прозвали «Собиборским палачом». По его собственным словам, этот мясник не садился обедать, пока не убивал хотя бы одного еврея. Еще одним убийцей был бывший боксер Хуберт Гомерски, который, по свидетельству Энгеля, однажды подбежал к своему дружку, обершарфюреру СС Карлу Френцелю, и на радостях сообщил тому о своеобразном рекорде – смог убить еврея всего лишь после десятка ударов кнута. Его подельник Френцель, осужденный после войны на пожизненный срок, c не меньшим удовольствием расстреливал людей. Прозванный узниками по одному из стихов Торы – «Ваикро» («И воззвал…» в переводе) – он мог застрелить человека просто от скуки. Никто прямых команд убивать евреев (помимо планового уничтожения в газовых камерах) этим палачам не давал – ими двигала сугубо личная инициатива и патологическая жажда убийств.

 

Работали сортировщики одежды всегда до темноты. В пять вечера узники шли на перекличку, а затем строем конвоировались в столовую, расположенную между мужскими и женским бараками. После приема пищи и до отбоя обычно было несколько свободных часов, когда заключенные могли, например, прогуляться между бараками.

 

Во время одной такой прогулки Хаим познакомился со своей будущей женой, 20-летней Сельмой Вейнберг. Сельма была родом из Нидерландов, ей долго удавалось скрываться, но в конце концов она была поймана нацистами и в апреле 1943 года попала в Собибор. Сразу же после распределения вновь прибывших нацисты устроили себе развлечение – заставили голландских евреев танцевать под аккордеон и флейту. Сельма выделялась своим танцем на общем фоне: до войны она составляла пару своему брату, зарабатывавшему на жизнь уроками танцев. Сельма и Хаим были так увлечены друг другом, что даже немцы прозвали их женихом и невестой, хотя общаться они могли только на ломаном немецком, зародившемуся в лагере смерти чувству это никак не помешало.

 

С самого первого дня пребывания в лагере Хаим Энгель думал о побеге. Но сделать это было практически невозможно. Вокруг лагеря были минные поля, его охраняли около 150-200 «вахманов», большинство из которых были украинцам, во главе с немецким руководством. От плохого питания, постоянных побоев и тяжелой работы люди были совершенно сломлены и почти не способны к сопротивлению. Особенно атмосфера сгустилась после инцидента, когда несколько узников убили охранника-украинца, конвоировавшего их за пределами лагеря за водой. Это была «лесная бригада», они работали за пределами лагеря в лесу. Два узника в сопровождении одного вахмана пошли в ближайшее село за едой и водой. На обратном пути они убили охранника и бежали. Когда оставшиеся узники поняли, что произошло, часть из них бросилась врассыпную. Большинство поймали, но нескольким удалось бежать. Узнав о происшествии и бегстве евреев, охрана срочно повела назад команду, заготавливавшую за оградой лагеря лес. Члены команды не растерялись и тоже побежали в чащу. Около десяти человек вскоре поймали и расстреляли прямо перед всеми обитателями лагеря. 

 

От поляков, живших в окрестностях лагеря, также не приходилось ожидать помощи. Мысли о побеге казались Хаиму лишь несбыточной мечтой, пока в лагере не появились советские евреи. 

 

Транспорт с ними пришел из Минска 22 сентября 1943 года. Это была группа из 30 бывших советских военнопленных, евреев по национальности, которых немцы оставили в живых для хозяйственных работ. Во главе «русских» стоял Александр Печерский, бывший техник-интендант 2-го ранга, уже один раз неудачно бежавший из немецкого лагеря. Не успев попасть в Собибор, бывший офицер-красноармеец и его товарищи начали заводить среди узников разговоры о восстании. Вскоре с Печерским познакомился бывший глава юденрата из местечка Жулкевка Леон Фельгендлер, сам давно пытавшийся организовать побег из Собибора.

 

Так между польскими и советскими евреями была достигнута договоренность о совместной подготовке восстания. Согласно плану Печерского, ставшего главой повстанцев, под конец рабочей смены одна группа, вооруженная ножами и топорами, должна была напасть на немцев, проверяющих работы. Своя особая роль отводилась портным, сапожникам и другим специалистам, обслуживающим немецкий персонал в отдельных мастерских. Затем, завладев оружием, находившимся на складе лагеря, евреи должны были перебить охрану.

 

Выступление назначили на октябрь 1943 года, когда лагерфюрер Вагнер, к которому сходились все сведения от лагерных шпионов и осведомителями за узниками, должен был находиться в отпуске. Хаим Энгель был молодым и физически крепким, но в число «группы захвата» принят не был, и узнал о подготовке восстания случайно. Всё из-за связи с Сельмой, которая, с точки зрения организаторов побега, узнать о нем ни в коем случае не могла. Голландские евреи, не владеющие польским языком, к любым попыткам побега нередко относились отрицательно и поэтому в советско-польский план было решено не посвящать.

2_Engel_Haim_www.jpg

Настал долгожданный день – 14 октября 1943 года. В районе четырех часов вечера немцев под разными предлогами заманили в укромные места и начали одного за другим отправлять в ад. Но в самый ответственный момент узник, работавший рядом с Хаимом и определенный на роль палача, запаниковал. Он увидел, как обершарфюрер СС Рудольф Бекманн, которого планировалось убить, когда он совершал обход сортировщиков, почему-то резко развернулся и пошел назад в административное здание. К этому моменту в лагере уже успели втихую ликвидировать 11 нацистов.

 

Но отступать было некуда. Хаим предложил командиру группы, капо (надсмотрщику из заключенных) Хершу Пожицкому, пойти вместе с ним за Бекманном. Сельма сбегала на склад, где хранились личные вещи убитых в газовой камере евреев. Девушка принесла нож и незаметно передала его своему возлюбленному. Хаим и Пожицкий направились в административное здание, где сидел Бекманн, отвечавший в лагере за сортировочные и конюшни. Не успел нацист сказать и слова, как узники набросились на него. 

 

С каждым ударом ножа молодой человек вспоминал тех, о ком скорбел, за кого мстил: «Это за моего отца, это за мою маму, это за всех этих людей, кого вы убили!» Хлестала кровь. Рукоятка ножа выскользнула из рук Хаима, и он здорово порезался. Когда дело было сделано, Хаим и Херш запихнули нациста под письменный стол и незаметно вышли из конторы.

 

В пять часов вечера узники как ни в чем не бывало вернулись из рабочей зоны в жилую. На построении по толпе начали молниеносно распространяться слухи о восстании. Один из охранников попробовал навести порядок в строю, но был убит на месте. Перед заключенными c короткой речью выступил Александр Печерский: «Наш день настал. Большинство немцев мертвы. Умрем с честью. Помните, если кто-то выживет, он должен рассказать миру, что здесь произошло!» Тут же со стороны лагеря II раздались первые выстрелы. Прибывший из города эсэсовец обнаружил тело убитого Энгелем и Пожицким немца и поднял стрельбу. 

 

Вопреки изначальному плану, захватить оружейный склад восставшим не удалось. Пришлось обойтись только личным оружием ликвидированных эсэсовцев и нескольких вахманов-украинцев. Увидев разбегающихся в разные стороны людей, охрана открыла шквальный огонь.

 

Хаим крепко схватил Сельму за руку и побежал с ней к главным воротам. Краем глаза он заметил обершарфюрера Френцеля, который, с перекошенным от злобы лицом, поливал толпу из автомата.

 

Чудом молодой паре удалось выбраться невредимыми из лагеря. Вырвавшись через ворота, беглецы попали на минное поле. Часть восставших была сражена пулями или подорвалась на минах. Но Хаим и его возлюбленная преодолели самый опасный участок и скрылись в лесу, примыкавшем к лагерю. Во время бега у Сельмы с ноги соскочил один ботинок. Он настолько размок и деформировался, что не надевался назад. Узники не могли себе позволить и минуты отдыха, поэтому Сельма продолжала бежать, испытывая невероятные муки. К утру, совсем выбившиеся из сил, беглецы увидели на опушке леса деревню.

 

Еще до побега им было понятно, что сбежать из лагеря – недостаточно. Нужно еще умудриться выжить на воле, где не только рыскали немцы с поисковыми собаками, но и жили недолюбливавшие евреев поляки. За некоторое время до побега Хаим и Сельма начали собирать деньги и ценности. Что-то находили сами в сортируемых вещах, чем-то с Хаимом поделились люди, которые бежать не рискнули.

 

Пробравшись в деревню, Хаим осторожно постучал в окно одного из домов. На стук вышел хозяин, которому Энгель предложил доллары и ценности в обмен на укрытие. Крестьянин был из бедных и решил рискнуть. Вскоре в деревню приехали немцы и начали обыск. Укрытие, которое организовал паре хозяин-поляк, оказалось надежным. Позже выяснилось, что до этой же деревни добрались и другие узники Собибора, но им повезло гораздо меньше. Хаим и Сельма слышали, как пойманных беглецов согнали к грузовикам и увезли.

 

Поздно ночью парень и девушка попрощались с крестьянином. Идти решили на юг, в сторону фермы, где когда-то работал Хаим. Шли лесами и полями, иногда ночуя за деньги у крестьян, а иногда – под открытым небом. Ориентиром беглецам служила Полярная звезда. 

 

Через несколько дней путники наткнулись на нескольких детей, которые играли неподалеку от какого-то села. Те начали кричать во весь голос: «Евреи! Евреи!» – и побежали за измученными беглецами. 

 

Едва оторвавшись от преследования, Хаим и Сельма увидели несколько подвод, на которых ехали польские крестьяне, они жестом показали: «Давайте к нам на подводу!» – любезно пригласили поляки. Сельма села на одну повозку, Хаим – на другую. На всякий случай Хаим сделал вид, что не понимает по-польски. Вскоре он услышал, как шепчутся возница и другой крестьянин. Поляки, насколько разобрал Хаим, явно замышляли что-то недоброе. «Прыгай, Сельма! Прыгай!» – закричал что есть силы Энгель, и пара бросилась в лес. Крестьяне гнаться за евреями не стали.

 

Придя в конце концов в деревню Оленувка под Хелмом, Хаим снова постучался в хату. Хозяин, бедный крестьянин Петр Новак, не взялся помочь, так как жил совсем близко к другим домам, но согласился отвезти бывших узников к своему брату, жившему на хуторе. Хутор находился примерно в 30 километрах от Оленувки, недалеко от села Раколупы. Спрятав Хаима в телеге под ветошью, поляк тронулся в путь. Сельма переоделась в старую крестьянскую одежду и ехала рядом с возницей. Она казалась сейчас куда старше своих лет.

 

Брат Петра, Адам Новак, и правда согласился спрятать путников у себя. Прямо в хлеву, над коровами, у хозяев была ниша, заполненная соломой. Там и «поселили» Хаима и Сельму. Раз в день хозяин, которому Хаим отдал почти все оставшиеся ценности и деньги, или его жена, Стефания, приносили евреям немного еды. В укрытии можно было только лежать и тихо переговариваться.

 

В коровнике Сельма и Хаим начали страдать от чесотки. Для лечения была необходима серная мазь, которая продавалась только в городе. На черный день у Хаима оставалась золотая ручка, которую он попросил Адама продать. Хозяин так и сделал, привезя из города лекарство. Но если молодой человек нормально переносил лечение, то Сельме постоянно было плохо. Хотя, возможно, дело было в том, что молодая женщина была беременна.

 

Поминутно рискуя быть разоблаченными, семья Новак совершила настоящий подвиг. Рисковали не только своей жизнью, но и жизнью своих маленьких детей. Как стало известно после войны, один из знакомых Хаима, также сбежавший из Собибора, тоже попросился на ночлег в один деревенский дом. Хозяин поселил его в хлеву, а ночью заколол вилами – решил ограбить без особого риска для себя.

 

За несколько дней до освобождения деревни солдатами Красной армии, в конце июля 1944 года, гостившие у Новаков племянники случайно обнаружили пару. Не миновать всем беды, если бы в тот день красноармейцы не начали атаковать соседние Раколупы. Вскоре пулеметные выстрелы и взрывы затихли, и Сельма с Хаимом вышли из своего пристанища на белый свет. 24 июля 1944 года они наконец увидели советских солдат. 

 

Встретившись после освобождения с советскими журналистами, Сельма и двое других беглецов из Собибора рассказали им о лагере смерти, который немцы к тому времени успели полностью разобрать, распахать и замаскировать под сельскохозяйственные угодья. 

 

Свидетельства Сельмы были опубликованы 16 и 19 августа в армейской газете «Сокол Родины». 2 сентября 1944 года в «Комсомольской правде» под заголовком «Фабрика смерти в Собибуре» вышел сокращенный вариант этой статьи. Но слова Сельмы туда не вошли, остались только реплики Бера Фрайберга и Хаима Поврозника. Это было первое в своем роде публичное описание лагеря смерти.

 

Адам Новак через несколько дней отвез спасенную им пару в Хелм. Там уже успели собраться оставшиеся в живых евреи, точно так же прятавшиеся у крестьян или воевавшие в составе партизанских отрядов. Из Хелма молодые люди переехали в местечко Парчев. Сельма родила первенца – Эмиля. Чтобы содержать свою маленькую семью, Хаим ездил по территориям, освобожденным от немцев, и занимался там мелкой торговлей. Через некоторое время из Парчева пришлось бежать. По местечку поползли слухи, что прятавшиеся в лесу польские националисты собрались расправиться с уцелевшими евреями.

 

Переехав в Люблин, пара случайно обнаружила, что в городе довольно много бывших военнопленных-голландцев и есть даже выжившие нидерландские евреи. Как подданная Нидерландов, Cельма имела право на вернуться, но осталась с мужем. Хаиму же вызвался помочь один нидерландский офицер, занимавшийся беженцами. Став на бумаге нидерландским подданным, Хаим Энгель отправился с женой и сыном в Одессу.

 

Контроль в Одессе, где пара жила под вымышленной фамилией, был куда строже: прямо перед посадкой на корабль в Марсель пограничники задержали одну из девушек, которая пыталась проникнуть на судно по поддельным бумагам. Однако Хаиму снова повезло – его документы проверяли не так тщательно (или они выглядели более правдоподобно). 

 

Во время плавания случилось страшное. Годовалый Эмиль подхватил какую-то инфекцию и скоропостижно скончался. Произошло это, когда судно находилось недалеко от греческих островов. Убитые горем родители похоронили малыша прямо в море.

 

В Нидерландах Энгели поселились в Зволле, родном городе Сельмы. Но в 1951 году небольшой текстильный бизнес Хаима прогорел, и они с Сельмой и двумя родившимися после войны детьми, Алидой и Фердинандо, переехали в Израиль. Причин было несколько. Во-первых, правительство Нидерландов упорно не хотело давать вид на жительство Хаиму, издевательски предлагая паре возвращаться в Польшу. Дошло даже до того, что и гражданство Сельмы было поставлено под вопрос.

 

Более того, в течение пяти лет ни один человек не поверил в рассказы о прошлом Энгелей. Это касалось не только государственных органов, но и людей из их ближнего окружения. Когда информация о концлагерях наконец появилась на страницах ведущих мировых журналов и газет, это все равно ничего не изменило. Их друзьям, похоже, по-прежнему было все равно. Обоих это ранило до глубины души. 

 

Правда, жизнь в Израиле их тоже не устроила. Сельма была сионисткой еще с подросткового возраста, но супруг не разделял ее энтузиазма. Жизнь в израильском «коллективном мошаве», почти кибуце, отталкивала Хаима, привыкшего работать на себя, своими принципами коллективизма.

 

В 1957 году Энгели наконец завершили свое путешествие, осев в США. В Америке Хаим перепробовал много занятий, но, в конце концов, превратил свое хобби, ювелирное дело, в успешный бизнес. 

 

Хаим и Сельма одними из первых рассказали миру о зверских преступлениях нацистов. В 1980-х они свидетельствовали на судебном процессе против эсэсовца Хуберта Гомерски. После стольких лет бывшим узникам, конечно, могло быть трудно вспомнить, кто из немцев чем конкретно занимался. На это и рассчитывали защитники палачей. Но Хаим очень ясно помнил садиста Гомерски, бывшего боксера. Уйти от правосудия ему не удалось.

 

Несмотря на свою общественную активность, Хаим вспоминал войну через силу. Но иногда интервьюерам все же удавалось его разговорить. Тогда он описывал, как приходилось стричь женщинам волосы, как кричали в это время польки, как иногда с мольбой в голосе вопрошали голландцы: «Что с нами будет?» Он вспоминал, как евреи, прибывшие из лагеря Белжец, оказали сопротивление и были расстреляны, и как однажды прибыл транспорт, на девять десятых заполненный мертвыми.

 

До конца своих дней семейная пара поддерживала отношения со своими спасителями из Польши, которых после войны ограбили и чуть не убили польские националисты из действующих в подполье остатков Армии Крайовой – за то, что прятали во время оккупации евреев. В 1990 году Адам и Стефания Новак были признаны Яд ва-Шем Праведниками народов мира.

 

Хаима Энгеля не стало 4 июля 2003 года. Спустя семь лет нидерландское правительство публично принесло извинения за свое предвзятое отношение к семье Энгель в первые послевоенные годы.

 

Хаим и его Сельма стали героями не только многочисленных передач и книг, но и художественных фильмов. В одном из них, «Побеге из Собибора» Джека Голда есть трогательная сцена: они, совсем молодые, крепко держась за руки, бегут под пулями на свободу.

2244_top_main_1207.jpg